Моллер молчал, нахмурив лоб и закусив нижнюю губу.
Грязнов вынул пистолет. Гестаповец рванулся с места, ударился о стену барака и, закрыв лицо руками, застыл на месте.
– Я буду считать до десяти, – сказал Андрей. – За это время вы должны назвать фамилии своих жертв, а мы их запишем. Не пожелаете вспомнить – ваше дело.
Моллер отнял от лица руки и увидел, что у Алима тоже появился пистолет.
– Начинаем, – произнес Андрей. – Раз… два… три… четыре…
Когда он дошел до пяти, Моллер заплетающимся языком произнес:
– Глезер.
Андрей занес фамилию в список.
– Кто был Глезер?
Моллер рассказал, что Глезер – вагоновожатый трамвая, сочувствовал коммунистам, арестован в начале сорок третьего года.
– Дальше! – продолжал Андрей.
– Мейер… Роберт Мейер…
Пауль направился к выходу из барака.
В окно было видно, как он зашел в сторожку, появился оттуда с мелкокалиберной винтовкой и, преспокойно дымя сигаретой, зашагал к воротам.
Грязнов, спрятав пистолет в карман, записывал всё новые и новые фамилии, которые называл Моллер. Их набралось уже восемь, когда провокатор смолк.
– Всё? – спросил Андрей.
– Всё. Больше не было.
– Хватит и этого. Теперь напишите вот здесь, внизу, что все перечисленные выше лица преданы вами в руки гестапо, и подпишитесь.
Предатель опустился на четвереньки. Его трясла лихорадка.
– Считаю до десяти. Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь… – начал Андрей.
Моллер потянулся к карандашу, взял его дрожащей рукой и подписался.
– Вот и отлично! – сказал Грязнов, укладывая бумажку в карман.
– Свой приговор вы подписали. Теперь мы позаботимся, чтобы этот страшный список больше не увеличился.
Моллер съежился. Сейчас он походил на маленького, обреченного на гибель злобного хищника. Вдруг он вскочил с места и побежал в конец барака.
Забыв о пистолете, рукоятку которого он машинально сжимал в руке, Алим бросился вслед за гестаповцем. Моллер с несвойственной его возрасту быстротой добежал до кипятильника, вскарабкался на него, сбросил с себя пальто и выскочил в разбитое окно.
Раздался запоздалый выстрел.
– Убежит, сволочь! – крикнул Алим и быстро вскочил на кипятильник.
Андрей побежал по бараку к выходу, чтобы перерезать пути отхода Моллеру.
И Алим, выбравшийся на крышу, и Андрей отлично видели, как Моллер бежал, размахивая руками, но не к воротам, а к пролому в дощатом заборе, до которого было значительно ближе.
«Уйдет! – мелькнула тревожная мысль в голове у Грязнова. – Осталось метров тридцать, не больше». В это время донесся едва слышный звук, похожий на треск сломанной деревянной жердочки. Моллер упал вниз лицом, а из-за ближнего навеса показался Пауль Рот.
Прогремел еще один выстрел.
– Готов, гестаповский недоносок… А вы тоже хороши, ребята! – заметил Пауль. – Чуть не упустили эту гадину, – и он покачал головой.
В конце февраля Долингер передал Ожогину приказание Юргенса сдать радиостанцию. Без радиостанции связь с Большой землей должна была прекратиться, и друзья решили затянуть сдачу под предлогом, что еще недостаточно освоили некоторые детали. Никита Родионович обратился к Долингеру. Тот пожал плечами: он не имел права отменять приказания Юргенса.
– А если мы сами его попросим?
– Едва ли из этого что-нибудь получится, – ответил Долингер. – Господин Юргенс не любит отменять свои приказания.
– Но мы рискнем, – сказал Никита Родионович и подошел к телефону.
– Не советую, – остановил Долингер и положил руку на телефонный аппарат.
Он пояснил, что через несколько дней должен покинуть город и обязан захватить с собой всю радиотехнику. Оставлять ее здесь, не зная заранее, вернется вновь сюда или нет, он не имел права.
– А как же мы? – спросил Никита Родионович.
– Что вас беспокоит? – поинтересовался Долингер.
– Как и с кем мы будем поддерживать связь?
– Непосредственно с господином Юргенсом. Сегодня вечером вы должны быть у него, а рацию прошу доставить мне завтра утром.
…День был необыкновенно яркий и солнечный. Он предвещал скорую весну.
Ожогин и Грязнов вышли на площадь. Здесь, как всегда, было людно и шумно. Около хлебного магазина толпились горожане. Двери еще были закрыты, несмотря на то что время торговли давно наступило.
Полицейские держались на почтительном расстоянии, явно побаиваясь голодных людей. Горожане, особенно женщины, стучали в двери и стены магазина, угрожая сорвать запоры.
Неожиданно послышался далекий рокот самолета.
Все замерли, устремив глаза на восток, а потом бросились врассыпную.
Площадь опустела. У магазина остался лишь один пожилой, широкий в кости, сутулый немец в обветшалом коротком пальто. Он сокрушенно покачал головой вслед убегающим и, увидев Ожогина и Грязнова, попросил закурить.
Никита Родионович, вынув пачку сигарет, протянул ее незнакомцу.
– Какое богатство! – сказал тот, осторожно вынимая сигарету. – А я вчера по табачному талону получил на три дня шесть штук.
Лицо немца внушало симпатию, и Ожогин предложил ему всю пачку.
– Что вы! – удивился тот. – Мне нечем расплачиваться за нее. Я не настолько богат…
– Берите. У нас еще есть… Мы не торговцы.
– Я очень благодарен вам… Вы далеко идете? Разрешите мне вас проводить?
