Ранней весной, когда свежая трава еще не успела вырасти, козы поедали распускающиеся побеги кустарников и деревьев. При этом на коз нападали клещи, зараженные вирусом; при сосании крови клещи передавали вирус козам. В организме козы вирусы размножались, проникали в молочные железы и выделялись с молоком, а оно, если не подвергалось пастеризации и кипячению, служило источником инфекции для людей.
Эта гипотеза, как и всякая другая, нуждалась в экспериментальной проверке. После нескольких лет работы это удалось сделать братиславским вирусологам Г. Либиковой и М. Грешиковой. Они регулярно доказывали наличие вируса клещевого энцефалита сначала в крови зараженных опытным путем коз, а затем в их молоке в течение 4–6 дней после заражения. А как обстояло дело с коровами и овцами? Ведь и они паслись на пастбищах вблизи Рожнявы. Результаты опытов были положительные и в их случае, однако эпидемиологически самое важное значение имело сырое козье молоко, содержавшее в единице объёма всегда больше вирусов, чем коровье. Опасность могло бы представлять и овечье молоко, но его в некипяченом виде обычно не употребляют. Важно уяснить себе, что вирус сохраняется активным и в молочных продуктах, приготовленных из сырого молока.
Козы на пастбищах ведут себя иначе, чем крупный рогатый скот. Они гораздо чаще продираются сквозь кусты и в большей мере набираются клещей. И не только в кустах, но и в густой высокой траве, с которой козы соприкасаются всей поверхностью тела. По некоторым наблюдениям, на одном и том же пастбище к козам прицепляется втрое больше клещей, чем к другим животным, например к коровам. И это при том, что большую часть присосавшихся к ней клещей коза поедает: в тех местах, куда коза достает головой, она ликвидирует клеща, едва тот раздуется при кровососании до размера горошины. А это тоже может способствовать передаче вируса и вызвать заражение козы алиментарным путем.
Итак, было установлено значение козьего молока в распространении инфекции, но этим еще не была решена вся проблема появления клещевого энцефалита в Рожняве. Наоборот, полученные в 1951 г. результаты породили целый ряд новых вопросов, с которыми сталкиваются те, кто занимается изучением природных очагов болезней. В каких биотопах циркулирует вирус? Какие животные служат его резервуарами? Какие членистоногие переносят вирус? И наконец, где самое уязвимое звено в цепи его циркуляции, как разорвать эту цепь и подавить возможность появления инфекции?
В 1952 г. исследования в Рожняве и ее окрестностях были продолжены. Но на сей раз это уже был не поиск точек, за которые можно ухватиться, а точная плановая операция, в которой участвовали все, кто тогда интересовался изучением природной очаговости, причем не только клещевого энцефалита, но и ряда других инфекций. Открылся путь, по которому пошли многие исследователи, и каждый из них внес свою лепту. Путь, который вел в разные уголки нашей страны, и целью его было исследование не только клещей и не только вируса энцефалита.
Учение Павловского о природной очаговости указало пути, ведущие к объяснению и подавлению эпидемии клещевого энцефалита в Рожняве, и лежало в основе исследований в других районах ЧССР. Однако речь шла не о простом заимствовании готовой схемы и переносе ее из условий дикой дальневосточной тайги в наши среднеевропейские природные условия. Это было бы только на руку тем скептикам, кто не мудрствуя лукаво уже успел осудить это учение как нечто такое, чему в наших краях — окультуренных и причесанных — нечего делать.
Но недостаточно было бы и просто приспособить выводы Павловского к нашим условиям. Требовалось идти в указанном им направлении дальше, открывать новое и непознанное, решать вопросы, поставленные тысячелетней историей нашего края, где буквально не осталось такой тропы, по которой не прошли бы люди, и такого клочка земли, к которому бы еще не прикасалась рука человека-хозяина.
Стало быть, необходимо было существенно расширить и то, что так часто подчеркивал и сам Павловский: комплексность исследования, широту его охвата. Необходимо было уделять внимание не только всему тому, что существует сегодня, а с таким же пристрастием изучать также все, что предшествовало современному состоянию. Потому что и в данном случае справедливо, что познание прошлого — лучший ключ к пониманию будущего.
Эпидемия в Рожняве послужила стартовым сигналом для работы многих групп и отдельных специалистов из разных учреждений и институтов, и все они в меру своих возможностей содействовали успеху общего дела.
Невозможно перечислить всех, кто приложил руки к делу, но можно точно определить, кто объединил частные результаты в один поток и уточнял направление его русла. Это был Богумир Росицки, ныне академик, о котором читатель уже знает из рассказа об экологии блох и их хозяев. В Рожняве он занимался экологией клещей.
