Катьку устраивало это объяснение. Наверное, у всех спортсменов такие руки. А почему бы и нет? У пианистов тоже особенные руки. У певцов — особенная фигура. У сопрано всегда огромная задница, у баса — огромная грудь. У водителей, продавцов, учителей тоже особые фигуры. Человек принимает ту форму, которая наиболее продуктивна для его труда. Что тут удивительного?
От кружки опять дохнуло волной аромата. И Катьке опять привиделся огромный холм, заросли сливовых деревьев и ручей в тающем снегу.
— О! — воскликнула Катька изумленно. — Кажется, я катастрофически трезвею!
— Это от запаха чая. В чае пять вкусов. Пять первоэлементов.
Он протянул руку к газете и снова стал разглядывать фотографию девушки с зелеными волосами. Потом перелистал всю газету и погрузился в маленькие заметочки на полях.
— Что там еще? — спросила Катька, скучая.
— Да так. Пишут, что изобрели новый вид наркотиков. Бинарный, приобратает свои свойства при контакте с любым сахаридом. Нет никакого способа отпределить наличие вещества. На расстворе можно готовить «Кока-колу», пироженные, конфеты. Пишут, что патент принажлежит напитку «Блисс».
— Я украла эту газету у консьержа, но поскольку не знаю френча, бросила ее у дверей, — с удивлением заметила Катька.
Эдик нацедил в обе кружки светлый, чуть подкрашенный напиток, и Стрельцова сморщилась.
— Ну-у! Разве это чай?
— Попробуй, — вздернул брови Эдик и первым поднес кружку к губам.
Катька окунула лицо в загадочный сладкий запах и замерла. Если бы запахи могли быть наркотиками — то это был один из них.
— Удивительно, — вздохнула Катька. — Такой чудесный чай, и такие поганые пуховики они делают? Чудные они, китайцы.
— Чудные, — кивнул Эдик.
— Ты не сердишься, что я себя вела кое-как? — спросила Катька, когда чай кончился. — Вообще-то я не теряла ключ, просто мне не хочется с тобой расставаться. Просто не хочется идти в свой номер. Можно, я у тебя останусь? Я не буду к тебе приставать. Я уже трезвая и отвечаю за свои слова.
— Оставайся, — сказал Эдик и снова взял газету в руки. — Я почитаю. Ты можешь ложиться.
— Хорошо. Спокойной ночи, — сказала Катька и поднялась с кресла. — Послушай, конечно это не мое дело, но… это же желтая пресса. Тебе что, шифровки там передают.
— Ты насмотрелась фильмов типа «Люди в черном»?
Басист опять уткнулся в газету. Катька нырнула в постель и долго смотрела на точеное лицо Эдика, мягко выписанное янтарным светом бра.
Утром Марго проснулась рано. Резко, словно от толчка. И открыв глаза, увидела перед собой люстру, спущенную вниз на проводе-пружине и свои плавки на ней. Люстра медленно кружилась, и плавки время от времени оказывалиь прямо перед носом. Она оттолкнула люстру вверх и приподнялась на локтях. Тончайшие полосы света сочились между полосами жалюзи. Рядом, прямо в одежде, спал Андрэ. И бледное лицо его было исполненно достоинства, будто репортер занимался во сне важным серьезным делом. И весь он словно расстворялся в холодно-голубом сиянии. Марго с трудом удержалась от желания погладить разметавшиеся локоны Андрэ.
Вентилятор в углу мерно жужжал, и лопасти за решеткой размазывались в полупрозрачный круг. Внезапно Марго стало стыдно. Никогда с ней этого еще не случалось. Фу! Фу! Фу! Стыдно-стыдно-стыдно! Ужасно! Все ужасно! Теперь между ней и Андрэ ничего не будет.
Ну и ладно — одной проблемой меньше.
Марго тяжко вздохнула и потянулась за плавками. Господи! Почему же они на люстре? Марго слезда с диванчика и глянула на себя в зеркальную стену. Ну и рожа! Закрыв глаза, она подставила лицо под ветер.
…и атомы на самом деле только интерференционные пересечения каких-то невообразимо древних волн, которые прокатились по космосу еще от того, самого первого взрыва. И они столько раз отражались от границ вселенной, что превратились в вихри и водовороты пространства. И стало быть она, Марго, суть завихрение пространства. И странно, что она ходит, говорит, хочет или не хочет чего-то…
Марго оглянулась, и ей опять показалось, что Андрэ не дышит. Она наклонилась к лицу репортера почти вплотную, но он будто почувствовал, и веки с голубыми жилками беспокойно дернулись. Живой.
Ну и слава богу! Марго начала одеваться, постепенно с каждым предметом туалета приходя в себя, и начиная ориентироваться в прошлом и настоящем. От прошлого тошнило, и не хотелось смотреть себе в глаза. Очки. Очки! Срочно очки! Темные, зеркальные, желтые, синие — любые очки сильно спасают в такие минуты. Скорее спрятать бестыжие наглые глаза. Хотя нет. Наоборот. Прячут глаза, которые боятся общественного порицания. Те, кто не боится, смотрят на пир прямо, в упор. Так, как смотрят кино, уверенные в своей непричастности и особенности.
