Обнаглел Гирей зело после пожара! И раньше себе многое позволял, на хулы не скупился, морда татарская! А после пожара, когда, гружёный добычей и пленниками, из Москвы к себе в Тавриду шёл, то отписал с дороги наглое письмо – такого ещё никто не осмеливался присылать, до сих наизусть помнится: «Жгу и пустошу всё из-за Казани и Астрахани. Я пришёл на тебя, город твой сжёг, хотел венца твоего и головы; но ты не пришёл и против нас не стал, а ещё хвалишься, что-де я московский государь! Были бы в тебе стыд и дородство, так ты б пришёл против нас и стоял!»
А что мне было делать? В Москве и воеводы с отрядами, и опришня сводная в стаях, и земщина, и наёмники, и боярские войска стояли. Если они не могли Москвы оборонить – что бы я один смог? Ну да, отошёл на север, под Вологду, – а что, татарам сдаваться надо было? На кого тогда державу оставить? Всем известно, что в первую голову при опасности царя, а не псаря, спасать надо!
А когда татарские послы пришли ответ на то наглое Гиреево письмо получить, то ничего не оставалось, как выйти к ним босым, в рваной сермяге, без посоха, жалобно смотреть и молчать: видите, дескать, как меня ваш хан Гирей уделал, всё моё царство выпленил и казну пожёг. И дать мне нечего вашему царю, кроме вот этой сермяги. Так и убрались басурмане ни с чем, но с тех пор без конца неурочную дань то и дело требуют…
Однако ежели не послать дани Гирею – так опять же, собака неугомонная, псоволаяние на весь мир поднимет! Или, чего доброго, войной пойдёт и новый пожар на Москве учинит! Долго ли десяток огневых стрел пустить, горшками с пламенем закидать? Гирей ныне с новым молодым туркским султаном Мурадом зело дружен стал, с его подмогой наёмников накупил, беспокойных караимов в Джуфт-Кале усмирил, а их добро на военные нужды пустил, ныне он в силе…
Нет, злого ответа Гирею писать нельзя. Надо сдержать перо. Ведь тогда, перед пожаром, я – саморучно, злым письмом – Гирея вконец взъерепенил! Сам виноват! Зачем было писать такое, что взбеленило крымчака на поход? Не надо было писать! Всем известно, что со времён деда Ивана и крымского хана Менгли-Гирея есть согласительный договор, коий в силе и поныне: Москва платит Крыму годовой тыш, а крымчаки не трогают южных вотчин. И татары держались слова, а мы – нет: то платили, то тянули, то давали, то забывали… Да и Казань с Астраханью между делом оттяпали – вот и получили за это постоянную докуку на юге. Им-то, татям степным, разбойцам перекатным, терять нечего: вскочил на коня, похватал нож, лук, стрелы и верёвку, чтоб пленных вязать, – и в набег!
Да, незачем было тогда размётную грамоту Девлет-Гирею посылать, на разрыв напрашиваться, собакой его обзывать и грозить всю его семью на вертелах поджарить. Кому это понравится? Вот и дописался до московского пожара…
Да, пожар. Кара Господня!.. И до сих пор неясно, почему Москва была так быстро сдана. Оплошность?.. Слабость?.. Глупость?.. Измена?.. Ведь многажды было говорено – и в Думе, и на воеводских советах, и в войсках, – что татар в чистом поле встречать надо, а до городов ни в коем разе не допускать, ибо запалят зажигательными стрелами, а потом ограбят. А тут допустили, вот татаровьё и хлынуло в Москву без препон. Если царя нет рядом, если он на севере державу обороняет – то надо такие смертоубойные приказы отдавать?! Как же не измена?! Даже Опришный дворец сдал проклятый Васька Темкин, чёрная ему память! Дворец бросил, а сам со своими разбойниками кинулся к Яузе, где люди, всё самое дорогое на себя нацепив, по горло в воде от огня и дыма спасались, беспомощны и испуганны, – а он их там же, прямо в воде, грабил и убивал (чтоб потом не опознали), пока татары храмы, хоромы и подворья разоряли… Свои хуже чужих оказались!..
Да, будто мне своих бед мало – ещё проклятый Гирей нацепился на душу! Но его нынче тормошить несподручно… Отписать надо медоточиво, скромно, не будоражить «брата и соседа», будь он неладен! Хорош сосед и брат – тысячи с собой после пожара в рабство угнал и по восточным базарам до сих пор распродаёт!
Вспомнилось ещё, что посол Ахмет-хан недавно проговорился: крымского царя Гирея очень-де злит, что царь Иван ему в последние годы не челобитьё слать начал, а «братское слово». «Какой он мне брат? Он мой данник! Так ещё с давних пор идёт и идти будет, пока я жив и род мой на троне, иншалла!» – кричал Гирей у себя в Тавриде. И стал на деле свой гневливый норов показывать и всё больше дани выторговывать. Если при деде Иване в Крым уходило годовой подати тысяча золотых, то сейчас – пятьдесят тысяч! Конечно, сотня лет с тех пор минула, деньги иные стали, но не так же упали? Где тысяча – и где пятьдесят?
Впрочем, набеги и наглость Гирея – не только от его алчности, но и месть за Казань и Астрахань, коих татаре никогда мне не простят и не забудут.
