Явился Шиш, без шапки, но в шубе. Выволок из-за пазухи мятую бумагу, жарко заворковал:
– Государь, забыл: гравура на тебя непотребная по ляхским торжкам ходит, где-то под Вильно друкано. С-под низу надпись была по-немчински – это, мол, московский царь Иван, да я оторвал, отдельно спрятал – на границе не придрались бы…
Схватил лист. Приближая и отдаляя его, стал вглядываться:
– Аха-ха… Опять! Сколько можно? Я, понятное дело, вурдалак и оборотень на троне, а кругом невинные жертвы валяются! А почто младенцев не жру? На прошлых пасквинадах я младенцами рьяно хрустел, аж пена с морды капала!
– А съел уж всех! – подхихикнул Шиш. – И лапы поднял – новых требуешь!
Косо вперился в два ближних лица на плахе:
– Князь Курлятев, что ли? А второй – вылитый дьяк Елизар Дрожжин!
Шиш возразил:
– Нет, это не наши морды, не похожи… Гляди, один вовсе без бороды – где это видано? А у второго пейсы какие-то жидовские… Таких я в Антверпене навидался… Нет, не наши рыла. Это ты якобы в их Европию пришёл, всё разорил и теперь остатки казнишь!
Это приятно задело: он – царь не только у себя, но и у них!
– А, вот так… То-то я вижу, что и виселицы не наши… Таких у нас нет… И колы у нас иные… И палач какой-то странный, без бороды, нос орлом, усы кверху… То ли валашец, то ли мадьяр, то ли турка… Но турка в шальварах и чалме ходит, а тут камзол фряжский и черепуха без шапки… Рукава вон в локтях, как у баб, зажаты – у наших палачей рукава до земли свисают, куда там! И секира ливонская – у нашей древко длиннее, а лезвие у́же… И вдали – домишки немчужные, каменные, у нас таких нет. Вон кирха виднеется… А что за трон у меня? Это кресло какое-то замурзанное, на хилых курьих лапках! У меня трон – скала, слон усидит! За мной – что за ваза? Что? Круг для колесования? Глупость какая-то… Их колесо на мою карусельку для бабских катаний больше похоже, хе-хе… А кто это рядом со мной голыми задами светит? И одесную, и ошую?
Шиш заглянул:
– Это, государь, враги! В землю бошками вбиты или со страху сами врылись!
Искренне был удивлён:
– Это когда я в землю бошками врывал? Они там, во Фрягии, совсем спятили? И халат на мне басурманский – где у наших кафтанов такие прорехи до пупа? А шапка – да, наша, боярская, но старинная – такие при деде Иване таскали, теперь уж никто не пялит – жарки и неудобны, легко с башки спадают… А это что за пятна на мне? Чумой, что ли, недужен? – Вглядевшись в существо на троне, всполошился, тайком сунув руку под ночную рубаху и украдкой ощупывая проклятую гнойную болону на елдане (никак не уходившую, невзирая на мази и натирания), но, услышав от Шиша, что государь пятнист оттого, что в виде барса изображён, успокоился. – Ну, ежели так… Барс – зверь умный, породный, видный, спуску никому не даст, в обиду себя не ввергнет, зато другим зело крепко досадить может. Оттого и когти у него. Ну и когтист же я! О, опасайтесь меня, когда я во гневе! Мои длани длинны, когти крепки, пощады не жди! Вопьюсь – не отцепишься! – развеселился, воздевая бумагу к глазам. – И на перстах, и на ногах скрючены, как у тигра, да и только! Откуда только им это известно, что меня ноги мучат? А мазали сего дня мазь?.. Эй, Прошка! Сюда, баляба! – Слуга сунулся в дверь. – Где Бомелево ножное снадобье? Забыл? Мазать надо!
– Утром думал…
Прошка принёс склянку, встав на колени, вытащил из-под перины царёву босую ногу и стал натирать пахучей мазью вспученные подагрой узловатые пальцы.
Недовольно заглядывал через его плечо:
– Когда ногти стригли?
– Когда велел – тогда и стригли.
– Видал, какие у твоего господина грозные когти рисуют балдеи? – не без гордости сунул гравуру слуге под нос.
Тот, не вставая с колен и не переставая натирать ступню, мельком взглянул на рисунок:
– Похож! Когда на меня вопишь – точь-в-точь руками так махать принимаешься. И чего это только четверо молодцов на бревно уложены? У тебя бревны были – ого-го, по две дюжины вый помещалось… Больно жидковато! А рубач с топором на тебя похож. Ей-бо, со стороны – точно ты! И нос такой же – орлом. И глаз суров…
Приосанился:
– А чего – рубач хорош! Осанист! Но не я! Если я рубач, касаб с колуном, – то кто ж тогда на троне восседает?
Прошка бесхитростно предположил:
– А сатана и восседает! Ты по его приказу рубишь людишек – он и рад! – Но, увидев гримасу на лице царя, поспешил обратиться к ногам, натёр вторую ступню и заверил, что ногти и завтра после бани вполне постричь можно: – Ночь подождут, а завтра отпарим! – пообещал и, привычно чмокнув поочерёдно хозяйские ноги, укутал их ночными пуховыми обмотками и водрузил под перину.
Он оглядел и обнюхал напоследок гравуру. Запах краски ещё не исчез и, значит, пасквинада исполнена недавно. И заключил:
– Нет, это не мы, а кто – неведомо. Дуболомы сами на себя малюют всякую гнусь – а я при чём? Гравурщик сей в Московском царстве никогда не бывал – ничего не знает! А что за припись под картинкой была?
Шиш вытащил обрывок:
