Укладываясь поудобнее и отпихивая ногой кроля, умиротворённо думал о том, что письмо надо отложить на время под Библию – а потом перечесть, поправить, подрезать, почистить, как учил Мисаил Сукин: «Ничего не посылать сразу после написания, пусть время вымоет оттуда всё мутное и ненужное, оставит ясное и важное, ибо во гневе говоренное иной раз куда больше вреда, чем пользы принести может». После замкнуть письмо штемпелем и спустить на санный двор. Почтари увезут в Москву, в Посольский приказ, оттуда дьяки отправят с оказией в Краков Штефанке Баторию, по пути кое-кому в польские руки якобы тайно сунув, чтобы письмо к ляхам в народ ушло и ляхи бы узнали, какие послания пишет великий московский владыка их королю, за кого его держит и как трактует, топчет и третирует (тоже учёба Мисаила Сукина: «Нужные бумаги и письма время от времени как бы случайно в боярские и воеводские руки обранивать, а те уж сами – по глупости, подлости, выгоде – дадут дальше другим тайно читать, народ-то наш после татар больше секретным шепоткам по углам, чем громким крикам бирючей по торжкам доверяет…»).
Засыпал в сонных мыслях о том, какая моро́ка быть государским мужем и слова правды себе не позволять, а только то, что выгоды несёт: «Господи, ведь за это будет горькая расплата: беси клещами мой лживый язык терзать будут!»
Прошка и Ониська, едва дождавшись ухода Шиша – без него было куда мирнее! – собрались в печатню.
По дороге Прошка сварливо ругал за глаза сего настырного шалопута за то, что тот вечно в подарки великому государю всякую дрянь волочит, вот как этого кроля зловонючего. А государь и рад, прямо как дитя малое, готов за щеку спрятать, о чём и сам не раз говорил: люблю, дескать, подарки, ибо, в сиротстве вырастая, был зело ущерблён, ущемлён и держан за убожайшую чадь, словно не царь, а выломок из семьи.
– А Шиш больно уж паратый! То одно из-за межи приволочит, что к беспокойству приводит, то другое глупое. Вот как с той огромадной курой, будь она неладна… Что за кура? А такая, что ты и не видывал, и видеть не след, не то глаза на лоб полезут!
Оказывается, как-то привёз неугомонный Шиш из Фрягии в бочке со льдом великую куру в пуд весом. И утверждал, что это вовсе не кура, а новая птица пуляра из Америки, вкусна и полезна, все короли сей время её жадно кушать и хвалить изволят. «А что страшна с виду, жираста и на клюве розовое муде болтается – так это ничего, – кричал Шиш. – Свинья тоже не особо лепа да пригожа, а уплетаем же за обе щеки!»
– И чего, вкусна, того, птица?
Прошка, раскладывая на столе чернильную утварь, злорадно усмехнулся:
– Так вкусна, что не дай тебе бог пробовать! Какое там! Сгорела! И нас всех чуть за собой в смерть не забрала!
Оказалось: когда эту злосчастную пуляру принесли в кухарню, то повара стали щупать и рядить, где и как её готовить: в печи, в казане, на углях, на вертеле? Варить, жарить, томить в травах? Решили жарить – огонь всё берёт! Отморозили, яблук со сливами напихали в полое брюхо и в печь кое-как на лопатах сунули. Запалили малый огонь. Ждут. А пуляра треклятая стоит и стоит, и ни в какую, хоть бы хны! Сырым-сыра́ – не проколоть! А государь послов на обед пригласил, хвастанул, что угостит чем-то особым, хотя стольник с кравчим отговаривали его от этой затеи: не лучше ли наши отеческие закомурные блюда сготовить? Их умеем кухарить, а из этой куры-горы неизвестно что получится!
– Это, того… закомурные… как?
Прошка объяснил:
– Ну, разное… Есть такие отеческие еды, их нынче редко готовят, возни много. Но умеют, не забыли… Печёное рысье мясо… Лосиные губы в бруснике… Или вот раньше много было – разварные в молоке медвежьи лапы… Или кукушки, на меду жарены… Журавль под шафранным взваром… Селёдочные щёки опять-таки… Соус из вяленых оленьих языков. Икра в миндальном молоке… Бычьи яйца с солёными яблоками… На сладкие заедки – варенье из огурцов, государем зело любимое. Блины-скородумки. Пряники на чёрной патоке, баклава на фундуке… Мало ли?
Ониська развесил уши на такие блюда – у них в селе, кроме щей, каш, ягод, грибов и по праздникам – куска свинины, ничего не бывало:
– Чего – лосиные губы… того? Медвежья лапа послам? Фряг, чаю, не того…
Прошка усмехнулся:
– Ещё как едят – за ушами трещит! Да ты что думаешь – кто такие эти фраги? Такие же, как мы, свиньи, только красиво одеты и лепо причёсаны, зело языкаты и рты во время трапезы утирают не капустным листом иль бородою, как наши, а платом для утирки!.. Вот упёрся государь – нет, хочу пуляру, чтобы гости видели, что и мы не лыком шиты! Нутки, держали и держали эту иноземную чудь в печи, а когда, видя, что мясо сыро, огня прибавили – пуляра как-то враз и сгорела! Зачадила, обуглилась, смотреть страшно! А государь её требует, стольника прислал!
– О Господи! И чего, понесли?
