– «Вот и я советую тебе: пока ты не отпал от меня, как Денница от Бога, пока не совершил необратных дел, пока ярой опалы я на тебя не наложил по делам твоим, а только сержусь, как отец на нерадивого сына (ты, хоть и болтун, но по сю пору ничего предосудного не успел ещё сотворить), то соберись с мыслью и пойми одно: Польше куда лучше быть в союзе со мной, чем во вражде. Смотри, пользуйся, пока я мило-тихо, добром да сахарным марципаном предлагаю моё государское крыло и моё царское перо. А нет – не взыщи, когда, рыдая, по горелым городам трупы считать будешь. И не говори потом, что я тебя не предупреждал. Имеющий уши – да слышит! А для тех, кто не слышит (или слушать не хочет), в моей державе опытные врачеватели имеются, числом немало: придут к тебе на дом, гвоздищи в уши вобьют, чтоб лучше слышал, в рот свинца вольют, чтоб знал, как со старшими разговаривать! Так-то мы непокорных врачуем – что ж поделать, если всякие балдохи, скареды и киселяи слышать не хотят царёвых слов? А ежели ты скажешь, что ты здоров и тебе врачеватели не нужны, – то мои лекари ведь не по твоему зову, а по велению моей длани приходят. Не хочешь – а вылечат в прах! Стань кротким, как Авель, ибо должно быть тебе известно: один в поле не воин, а путник».
Крикнув Прошку, велел вести к помойному креслу, но и оттуда продолжал выкрикивать, вперемешку с пердежом, звоном и бранью (опять в кумгане нет воды!).
Будучи возвращён в постели, приказал слуге тереть себе мятой затылок, трепетавший от острых и злых мыслей. Махнул рукой Кафтырю:
– Давай последнее, самое главное! Этому дубу всё надо по полочкам разложить – по-иному не доходит до королобого! «Если не уймёшься, Штефанка, – сомну тебя до лепестковой тонины, сковырну твои костёлы, пожгу города! А если ты, ума набравшись, в союз со мной вступишь, под моё крыло впорхнёшь – то станем мы такой мощью, что ниоткуда враг нас сразить не сможет, даже вякнуть побоится, видя нашу могутность. Не забывай: без друзей да без связи – что без мази: скрипит не гладко и ехать гадко. И помни: погонишься за большим – и малого лишишься. А вместе мы – сила! Будем сидеть себе в уюте и складывать песнь к Небесному престолу, как древние пророки делывали: “Все народы окружили меня, но именем Господним я низложил их! Окружили меня, как пчелы соты, и перегорели, как огонь в терновнике! Именем Господним я низложил их! Господь – сила моя, Господь – моё спасение!”»
Последние слова пропел громко и чисто, мерно поднимая голос, но постепенно съехал обратно к ровной речи.
– «А засим мира и добра нашим народам желаю! Тебе протягиваю руку братской помощи, дабы вытянуть из болота стыда и вернуть под крепкую длань московского престола, ибо и блудный сын был прощён, и заблудшая овца помилована. Нам только того и надо, чтобы мир и спокойствие среди подданных нам народов царили. Божьим изволеньем мы, и никто иной, поставлены нести тяготы державного средоточия, и не ропщем, не стонем, а влачим вручённое нам Господом ярмо молча и почтительно, как и надлежит идущим за Христом и живущим во Христе смирным чадам мира сего, аминь! Писано с болью сердечной и скорбью душевной в Александровой слободе, в лето 7083, в октябре, на 41-й год нашего государствования, а царствования нашего: Московского – 28, Казанского – 24, Астраханского – 21…»
Выпустив из себя всю свору бранных крепких слов, освободившись от гнева, удовлетворённо откинулся на подушки, велев Кафтырю переписать всё набело.
Кафтырь стал неспешно собирать листы. Раскладывал, просматривал, даже и с некоторой усмешкой, что не укрылось:
– Что? Плохо писано? – Кафтырь сделал рукой какое-то давящее движение. – Что, слишком грубо? Зло? Перебели в единое, потом поправлю, ненадобное вычеркну, смягчу… Поди сюда! Суй руку! Бери не глядя! – Приоткрыл кису с монетами.
Кафтырь просунул свою мосластую, поросшую чёрным волосом руку в устье кисы, вынул деньгу – малый гольд-талер – замер, не зная, брать ли так много или положить назад.
Засмеялся:
– Бери! Тут всякой деньги намешано. Мог золотой взять, мог и алтын, как повезёт.
Видя, что Шиш завистливо косится на его руки, он пробурчал:
– Что, и тебе? – побренчал в кисе и кинул Шишу полушку, на что тот сдавленно напомнил, что писцу Сбышке за это тайное письмо целый золотой было заплачено.
Отмахнулся:
– Не бреши, мухоблуд! Золотой, как же! У тебя губа не дура, а язык – не лопата! Небось, слямзил где-нибудь! В прошлый раз тоже врал, что датскому секретарю целый золотой дал за секретную бумагу, – а на самом деле?
Шиш, сконфуженно поджав хвост, удалился за Кафтырём, поняв, что тут ничего не обломится. Хорошо ещё, что на самом деле не отдал за письмо золотой, как того просил Сбышка, а напоил ляха вмёртвую и обобрал, бесплатно не только письмо, но и два кольца вместе с дорогой меховой шапкой в придачу прихватив. Шапку там же, в Польше, на торжке за полцены спустил, кольца присвоил, а бумагу царю отдал – на что она ещё сгодится?..
