– Что, молчун, хорошо словесные вирши плету? Ещё лучше могу! Строчи дальше. «А все эти несчастья потому с вами случились, что после смерти короля Сигизмунда Августа Ягеллона ваше тупорылое панове не меня, вашего истинного повелителя, в короли избрало, а недотёпу Генриха Валуа из Париза приволокло и на трон водрузило – как же, паризиана Валуа им подавай! Он, конечно, француз и посему пуст, как головешка, но даже он, дурная голова, взял да и убёг от вас – столь вы отвратны оказались. Прямо ночью, в бабском платье! Так-то от вас истинные короли шарахаются, а такие выскочки, как ты, на этот змеиный трон обманом, подкупом, тихой сапой вползать умудряются! Ты подумай сам – кто ты есть? Отец твой – семиградский дворничий, мать – торговая убиралка…»
– Государь, матерь его – дочь подскарбия[119], зело богатого, да и отец – князь Иштван, знатный воевода… – перебил Шиш, но прикусил язык, услышав возбуждённое:
– Лучше тебя знаю, сиволап! Писать, как говорю! «И мать твоя – торговка, и дядья твои – менялы, и шурья – заимодавцы, а ты, нефирь Штефанка, из столь срамного полужидовского гнезда вылезший, королём взлететь вздумал?! Хорошо ещё кайзером вавилонским или базилевсом египетским не назвался – с выскочек, как ты, и такое станет! Да таких королей, как ты, у меня на любом балчуге три дюжины на копейку дают! За полушку, цельну тушку! Ты с кем равняться вздумал, папский задолизец, лизоблюд, веру продавший, без совести жилец, без памяти мертвец? Ты так ничтожен, что даже чернила мои высыхают от смеха. И где это видано, чтобы жалкие воеводишкины дети на великого царя пасть разевали? Если тебе твои ксёндзы чуток мозгов в черепе оставили, то взвесь: лучше ли тебе со мной дружбу водить – или враждовать? От вражды со мной только обгорелые камни остаются, в погибель завёрнутые и кровью омытые!» Что, устал? – видя, как Кафтырь вздёргивает руку, приостановился и взмахнул чётками в сторону Шиша: – Ты! Продолжай!
Пока Шиш перенимал у Кафтыря бумагу и перо, усиленно чесал чётками череп: мысли в голове колготились, лезли друг на друга, как черви в плошке, их следовало выпустить наружу, чтобы они не разорвали голову. Помолчал, дождался нового прилива кусачих слов, оседлал их волну:
– «Смотри у меня, братоубивец! Я и любить, и наказывать умею отлично! Не доводи до палки, лучше подумай на досуге, что тебе милее: тихо-мирно править Польшей, моей главной провинцией, – или со мной, великим государем, тягаться? Чего тебе надобно: золота или свинца?.. Будешь дружить – одарю, будешь ерепениться – пулю схлопочешь. Не забывай: от любви до ненависти один шаг, один удар кинжалом в сердце. Не доводи до греха, не то подвергну твой край огненной опале, никому не поздоровится! А тебя в клетке на Спасской башне подвешу, народу на потеху, курва твоя мачка…» Стой! «Курва твоя мачка» – вычеркни! Ты прав: его матушка – сносных кровей… Негоже так… – остановил сам себя, отхлебнул увесистый глоток свежей урды, насмешливо бросил Шишу: – Что, уморил тебя, великого писаку? Да, это тебе не ножом в шинке махать или бояр топить! Тут головой трудиться надо. Ты бы как его обругал?
Шиш задумался:
– Ну… Выпороток толстозадный… Пехтюк псовый…
– Нет, слабо… не годится… Пехтюков на Спасской не вешают – им выгребные скудельницы уготованы… Чести много… Вычеркни про курву – и всё. Гусины лапки на мою прямую и крепкую речь открой… Дальше. «…Ты, Штефанка, – дурачок! Святыми книгами сколько ни прикрывайся – тебе до мудрости, как лисе до винограда – не твоего умишка это дело! Что ты, фуфырь, в Апокалипсисе смыслишь? И слова этого святого не бери в рот, не то подавишься! Приезжай в гости – узнаешь, что такое конец света! А сам не придёшь – я к тебе в гости пожалую, на страшный суд, и побью всё кругом, а тебя повешу над твоим обедным столом, и будешь там висеть днями! И будет из тебя струиться трупяной яд, а семья твоя за тем столом трижды в день кушать будет вынуждена, пока из твоего сгнившего брюха на стол требуха не вывалится, дорога ложка к обеду…»
Увидев, что Шиш морщит нос, остановился:
– Что, слишком? Ну вычеркни про требуху и семью! Девлет-Гирей Москву сжёг за то, что я ему в письме грозил всех его чад на вертелах испечь…
Заметил, что Шиш – в полной запарке: лоб маслян от пота, руки дрожат, глаза блуждают по столу. Разрешил:
