– И ты не лучше – такой же живоглот! Тебе лишь бы красть и грабить! Смотри, тартыга[122], доиграешься до ви́ски! Пальцем не шевельну, чтоб спасти! А вы, царепродавцы? – обратился к Степану и Пафнуту, сидевшим в грязи. – Ежели здесь, у меня под носом, такое непотребство творите, то чего от уездов и далёких городов ожидать? Воистину Содом и Гоморра суть моя держава! Ни меч, ни сахар её не берут! Бьюсь как рыба об лёд, да всё без толку! Степана и Пафнута – на скотный двор, по три дюжины батогов каждому, а потом – в подвалы, пока волосы до плеч не дотянут!
Назидательно потряс нагайкой в сторону стрелецкого головы:
– А от тебя, Захарка, такой подлости не ожидал! Что будете делать, когда меня тати зарежут? Ничего, поплатитесь! Шиш! Бери Захарку! Сперва дать горячих шомполов, сколько не жаль, но не до смерти, а потом – в граничные войска, пусть по болотам своей прытью позор смывает! А дальше – как Богоматери угодно!
– Спаси Бог, отец родной! Учи нас, неразумных! Кто, кроме тебя? Благодарствую за милость, великий государь! – бухнулся на колени пузатый голова, рад тому, что не тут же казнён, что бывало сплошь и рядом, когда государь ловил измену, внезапно, самолично и тайно проверяя посты, суды, лавки, Приказы… Но ныне государь милостив, дай Бог ему здоровья! Может, после шомполов и передумает отсылать, тоже бывало…
В это время, проскочив мостки, подъехали добротные сани, встали возле ворот. Из-под медвежьей полости с удивлением выглядывал человек средних лет, с аккуратно подстриженной бородкой, в заморской шляпе.
Продолжая кряхтеть на лавке, вгляделся в приезжего:
– Это кого ещё нелёгкая принесла? А, Родя! Биркин! Жду не дождусь! С кем мне в чатурку играть без тебя? Куда запропастился? С чем приехал? Вовремя! А то тут меня обижают, обсиживают, обирают, сам видишь!
Биркин вылез из тройки:
– С любовью приехал, великий государь! Долгих лет тебе, здравия и сил! И дела привёз, и сплётки, и подарки… Кто смеет обижать? – Потом велел одному из стрельцов забрать из саней и отнести во дворец подголовок, обитый полосами лужёного железа (удобный вместительный ларец в виде черепахи, вместо подушки в пути сойдёт), а сам покопался под сиденьем и протянул что-то длинное, завёрнутое в рогожу. – Государь! Это тебе! Я, по делам проехавши, в Москву на миг заскочил – и к тебе!
Шиш, смотревший сурово и даже презрительно, заметил неопределённо:
– Ежели жену больше государя любишь – то, знамо, к ней сперва заскочишь…
Биркин холодным кивком головы подтвердил:
– А как же! Только моя жена уже полгода в женском монастыре на попечении по болезни… Нет, я лошадей сменил, подарок захватил – и сразу сюда. Прими трубу, игруню занимательную!
Забыв об избитых стрельцах, так и сидящих в грязном снегу, схватил поданное. Извлёк из рогожи футляр, из него – трубу наподобие подзоровой: обтянута кожей, где вытеснены рыцарь с копьём, маг в колпаке на лугу. Красиво! Лепо!
Приложил к глазу – и на душе стало легко от разноцветья. Узоры катались и строились в цветные картины, если трубу крутить так и сяк.
– Ну, Родя, угодил! Угодил! Где взял?
Биркин исподволь со скрытой усмешкой прошёлся взглядом по Шишу:
– Купил в Москве – не украл же? Сие есть фройлихе тубе, по-нашему – труба-веселуха. В Амстердаме делают для потех. Я, когда был в Голландии, не успел купить, а ныне в Москве у торговца Ван Хаарлема, что при посольстве пасётся, взял.
Шиш вдруг довольно зло прервал его, ни к кому не обращаясь:
– А отчего это одних в сраную Польшу посылают кислый капустняк жрать, а других – в Голландию, где все в игрушки играются?
Отмахнулся от Шиша, рассматривая подарок и бормоча под нос, что и у него в детстве такие игралки были: один полый брусочек, с одного конца стекло выпукло огранено, через него всё далеко видно, с другого – стекло вогнуто, через него всё близко, словно на ладони рассмотреть можно… И ещё стеклянной шар, где дева с младенцем восседает на осляти. Если шар всполошить, то снег начинает носиться в шаре, как в угаре. Немец-пастор в Воробьёве подарил, а Ванька Воротынский, идол, ножищей раздавил, когда царские палаты без зазрения совести грабил со товарищи… А он, Иван, мал был, сделать ничего не мог, спрятавшись в шкап и там смертного часа от их подлых рук дожидаясь…
Наглядевшись в трубу и сунув её в рукав тулупа, обвёл глазами людей. Все молчали. Заметив, что Шиш смотрит волком на Биркина, решил развести их:
– Шишак, веди этих молодцов на батоги. А ты, Родя, иди отдыхай с дороги, позову, когда надо! Объездил все города, как я велел?
– Да, государь, десять городов. В судах побывал, бумаги проверил, жалобы и челобитьё привёз…
Биркин, вытащив из тройки ещё две сакмы, отослал кучера на санный двор, а сам пошёл пешком, но до этого углядел что-то в снегу, поднял:
– Деньга, государь?
Тот усмехнулся:
– А, алтын… Счастливчик, всегда деньгу найдёшь… Себе оставь, дарю!
– Ладанку сделаю и на шее носить буду, – ответил Биркин, поцеловав монету.
Шиш громко прыснул и с размаху швырнул в кучу снятый с Пафнута кинжал:
– Алтын Иуды! Получил – и рад!
