– А ну, цыц! Не базлать без дела! – прикрикнул на них, с трудом разогнул затёкшую спину, поднялся с лавки, попробовал идти, но ступать стало больно: колени дрожали, а кости словно вылезали из кожи.
Велено было четырём стрельцам нести царя во дворец. Стрельцы вытащили с гауптвахта допотопные, но удобные носили, бережно уложили на них государя, потащили в крепость, радуясь, что царский гнев прошёл стороной и почти все уцелели.
Когда несли в келью, заметил на лестнице в проёме окна фигуру, но против света не разобрал, кто это, всполошился:
– Что? Кто? Кто там торчит?
Прошка, стоя наверху и озабоченно гадая, отчего на этот раз хозяина несут на носилях, отозвался:
– Это лях, Принс Данила. Как его вчера привезли, так и сидит тут всю ночь. Я ему говорил, чтоб спать шёл, он – ни в какую: «Вдруг-де я царю нужен буду»! А ты куда смылся так рано, не поевши? Бомелий же говорил – натощак не шастать!
Огрызнулся:
– Не твоё псиное дело… Постели готовь! А, Принс… Приму, пусть ждёт за дверью… Да обыщите его как след – нет ли кинжала за пазухой? А то принцы всякие бывают, навидались вдоволь…
В келье дал Ониське снять с себя тулуп и пимы, переоблачился в сухую толстую рясу, шитые серебром мягкие чёботы, велел подкинуть дров в печь, пыхтевшую возле двери в мыленку, и ключом открыл рундук, где сохранялся лубяной короб с его крестами. Начал рыться в них, чтобы перед иноземцем в надлежащем виде явиться.
Самый любимый, тельный, крест был сорван во время грабежа на дороге. Этот, что ли, надеть? Золотой, гладок, распятие наведено чернью, снизу лазурь. Или этот, во главе синий яхонт, обнизь жемчужна?.. Вот крест сапфирный, обложен золотом, во главе – образ Спасов. Есть и зелёный, а в нём – громадный изумруд, ещё бабушкой Софьюшкой из Константинограда привезён. Его и водрузим на шею.
Ноги в сухих чёботах оттаяли, тело в тёплой рясе согрелось. Проглядывая сочинения Принса, поел горячий калач, окуная в мёд. Приказал заварить китайскую траву ча. Скинул крошки в ладонь, ссыпал в мисочку перед кролем:
– Поешь, дружок, тайный ангел мой! – Сонный Кругляш приоткрыл глаза, стал слизывать крошки.
Надев на шею поверх креста золотые часы, проковылял к двери, распахнул её:
– Милости просим, любезный фон-барон! Как уж рады видеть вас! Как были счастливы ваши клеветные вирши читать! Чудо, а не писаньице! – И раскланялся нелепо, одной рукой приподымая высокую шапку, а другой делая широкий разворот.
Молодой человек вбежал в келью. С пушком на розовых щеках, статный, в камзоле и ботфортах. Опустился на одно колено.
– Чего так? Второе колено от лжи болит? Ты и на второе уж становись! – с издёвкой сказал и властно задрал за подбородок лицо Принса: – Молод. Говорят, наш язык разумеешь? Откуда? Что? Мать из россов? Вот оно что! Ну, потолкуем… Где и от кого рождён? – Сел на лавку, принялся перебирать чётки, приглядываться к парню.
И всё бы хорошо, одно плохо – по лицу много родинок раскидано! Даже две здоровущие бородавки есть, а знал с детства от волхвов, что через родинки, бородавки, прыщи и прочую нечисть беси душу из человека вытягивать могут, как клещи – собачью кровь.
Стоя и прямо глядя перед собой (знакомые перед поездкой к царю советовали – «льву в глаза не смотреть»), Принс ответил:
– Рождён в Лемберге, проездом…
– Как это – проездом? С телеги свалился, что ли?
Принс рассказал прерывающимся голосом, что мать его из рода Замыцких, из Рязани, в детстве была угнана в плен к османам, там прожила десять лет, пока её за красоту не выкупил голландский купец Ван Принс и не вывез в Утрехт, но по дороге, в Лемберге, у неё начались схватки и она разродилась.
Слушал не прерывая, только заметил, что негоже славянский город Львов немецким именем пачкать. Спросил, как звали мать, не сродня ли матушка Принса боярам Замыцким, что всей семьёй угнаны из Рязани в Тавриду.
– Нет, она из купечества была… И не в Тавриду угнана, а дальше, в Исламбул.
«Молодец, не соврал! Мог бы сказать – да, я боярин, князь, дай мне то да сё!» – понравилось.
– Как дальше шло?
Дальше мать жила с купцом в Голландии, пока не влюбилась в итальянского шкипера и не сбежала с ним в Тоскану, где научилась особому шитью и стала известной швеёй, пока её не подкосила холера. А он, Даниил, всё время с ней был, поэтому и разные языки знает.
– Какие же?
– Фламандский, рейнский, тосканский, польский… Московскую речь…
Лучше бы последнее слово не было говорено!
Вспыхнул, схватил листы, замахнулся ими:
– Да, гадёныш, московскую речь ты знаешь! И вот тут, в своих клеветных письменах, неизвестно кому писанных, врёшь, что царь московитов на бешеного коня похож и безумен до того, что на всех встречных бросается с пеной у рта! Как сие понимать? Зачем такую кабалу стряпать? – Потряс листами. – Это как разуметь? Вот я набросился на тебя? Укусил?
Принс, поняв, зачем вызван, закусил губу, побледнел, понурился:
– Я… Меня… Мне… Мну… Это я у других списал, тебя не видя…
– Не видел – а говоришь? Разве это честно? Хорошо? Праведно? Лепо?
– Нет, – прошептал Принс. – Это плохо.
Пристукнул посохом:
