– Пьянчуга, что ли? Выпивоха?
Слобода Наливки была отдана батюшкой Василием иноземцам, чтобы те там обособленно грудились и Москву не смущали своими пьяными мордами: москвичам разрешалось пить только по праздникам, а немчуре и другим инородцам – когда вздумается.
Штаден со скрежетом повертел рукой:
– Так… чут-чут выпивай… Но шифф-гроссмайстер! Всё знай, понимай! Много корабель строй! За дферь сидить… Зфать?
– Зови!
Штаден со скрипами и стуками вышел, вспугнув кроля, начавшего с перепугу перебирать лапками по перине да по елдану, коий от этого стал напрягаться.
Это понравилось. Прижал кроля через перину, повозил им, как тряпкой, – елдан укрепился, возрос, сладко взныл, позвал…
Крикнул Шиша, выдал приказ: найти в портомойне Еленку, кузнеца Федота дочь, и отвести её в тайную горницу государевой трубы.
– А немцы? Тут торчат, – напомнил Шиш.
– Пусть ждут, не сахарные.
Шиш сморщился:
– Государь! Портомою? Зачем?
– Делай как говорю! Баба есть баба! Портомоя ли, царица, у всех одна грешная дыра! – Открыл часы: – Буду через половину часа. Прошку зови! Воду грейте!
Сидя в бочке с горячей душистой водой, велел приготовить опашень покрасивей и те великие унты, что ханом Кучумом присланы вкупе с другими дарами.
– А там червь завелась! – вдруг отозвался Прошка, пряча глаза и усиленно перекладывая на полке веники из трав.
– Как так?
– Не знаю. Ониська сказал. Он обувку надысь по ларям перекладывал, летнее прятал, зимнее вытаскивал. Ты постельничих изволил разогнать – кому одёжей озаботиться?
– Куда дели унты, ироды бездушные? Покажи, где червь!
– А куда их? Выбросили на помойку, – равнодушно ответил Прошка. – Чего червей кормить? Ежели я с каждой гнидой к тебе за советом бегать буду – это какая же струшня начнётся?
Плеснул водой в Прошку:
– Врёшь ты всё, печегнёт! Украли небось и продали вещь знатную!
– Вот те крест – червь съела! Кому эти осмётки нужны? Ей-богу!
– Тебе побожиться – раз плюнуть! Поднимай! – Был вытащен из бочки, обсушен, уложен на лавку, растёрт мазями. – И черепуху побрей! – вспомнил.
Прошка с недовольным бормотаньем:
– Недавно ж брили? – Начал на камне точить скребок, да так лихо и широко, что искры полетели.
Искоса глядя на взблеснувшее лезвие, похолодел: ещё обрежет, ранит, уязвит, полоснёт по горлу!
– Не надо! Нет! Брось! – И слуга, ухмыльнувшись, ушёл за чистым исподним.
Скоро, обмочив лысину душистым настоем и украдкой прихватив придумку сэра Чарля Хонсдона, был готов к выходу. Влез в сапоги, захватил посох и отправился один по переходам к государевой трубе – тайному ходу, коий начинался незаметной дверцей возле ледника и, расширяясь, вёл под землёй в слободу. Ход так велик, что по нему в одноколке вполне свободно ехать. Кем построен – неизвестно, но ещё до того, как Александровка была подарена матушке Елене. От стен отходили секретные каморы, полные добра, что в земле не портится.
Пока шёл, думал о том, что полюбовницы человеку не оттого нужны, что так уж хороши, а оттого, что семейная жизнь плоха. И жена Анюша ему уже порядком надоела, в печёнках сидит с её вечно кислым лицом, придирками и мышиной вознёй. А эта весёлая шустрая Еленка – молода, дородна, здоровьем пышет, чистым бельём пахнет! Позвал – придёт, погнал – уйдёт. Над душой стоять не будет, свои выгоды выдаивая или для родни прикупы вымогая, как это Анюша навострилась делать, что понятно, при пяти-то братьях: то одному этого надо, то другому – того. А держава – не богадельня, где каждый притулиться может!
Возле тайницкой каморы сбавил шаг и приник к двери. Звуков не было, но ощущал, что там кто-то есть, с детства всегда умел это понимать.
Вошёл.
Внутри холодновато, горит кривая свеча. Печь, кою Шлосер всегда держал горячей, не топлена.
В полутьме возле ложа стояла женская фигура, лицом к стене.
Обнял её за плечи:
– Яви лик свой, красавица! Разверни рамена! – обернул к себе.
И увидел совсем не то, что ожидал! Старое лицо! Низкий лоб, толстые щёки, тонкие губы, туповатые глазки! О Господи, оборотень, что ли?
Оттолкнул от себя так сильно, что баба, не удержавшись, села задом на ложе.
– Ты кто?
– Еленка… Чья дочь? Звонаря Ивана… Меня стрелец Шишмарёв Фёдор из портомойни вывел и – сюда…
– Вот болван! Балдоха! Ему что было сказано – а он что делает? Фу!
Несколько мигов, глядя сверху вниз на растерянно сидящую бабу, раздумывал, что делать. Хотел было прочь отослать, да пришла мысль опробовать чехол на ней – сам же говорил Шишу, что у всех баб одно и то же меж лядвей!
– Подмывалась сего дня? – спросил строго.
– А как же! – испуганно, не понимая, к чему речь, отозвалась баба. – У нас без этого к белью не подпускают. Зело строго, нюхают…
– Становись тогда на колени, задирай подол! – приказал, откладывая посох и расстегивая кафтан.
– Какое? – не поняла баба.
– Задом ко мне становись, сказано!
