И заветы веры истово хранят иберцы, хотя и страдая за это от персов и османов. Силы черпают в святой помощи: там, в Иберии, в Колхиде, в монастыре Гонио скрыты мощи апостола Матфея, о чём мало кому известно, ибо иберцы держат в тайне место прячи. Но святыня там – митрополит Макарий при своём паломничестве провёл две ночи в молитвах возле неё. А что может быть лучшей подмогой в обороне городов, чем мощи святых? Иоанн Златоуст рёк: мощи святых ограждают города лучше любой твердыни, все козни демонов разбивая вдребезги столь же легко, как сильный муж разрушает забавы детей!
Надо Биркину поручить узнать, что ныне в Иберии. Оттуда лет десять назад пришло посольство князя Левана, коему всяческая помощь обещана была. Да, обещана-то была, но не дадена, ибо персидский шахан-шах, узнав о сношениях, взроптал, стал грозить: ежели Московия Иберии поддержку давать начнёт, то он, шах, через Гирканское море переправится и на Астрахань обрушится, а нам этого не надобно вовсе, хотя, конечно, Иберия – место выгодное: оттуда посуху до Палестины рукой подать! И Страбон писал о Колхиде – «земля, богатая золотом»…
А на обратном пути, из похода возвращаясь, надо и мощи апостола Матфея, и святой хитон из Иберии с собой в Москву захватить – они в Успенском соборе вместе с другими святынями целее будут, не то османы или персы как-нибудь до них обязательно докопаются – а этого допустить нельзя! Всё, всё надо на Москву после похода перетащить, чтоб Третий Рим заблистал, как новый Иерусалим! Мощи нас защитят, а мы осчастливим помощью Иберию и всех других, до кого дотянемся и кто в нашем надёжном крыле нуждаться будет. Так-то вернее! Орёл красив в полёте, а не в ковылянии по земле!
Обдумывая возможный поход, краем уха уловил шевеление в предкелье. Не выдержал, босым подобрался к двери. Сильно сжав ручку, приказал дереву не скрипеть. Заглянул в щель.
Так и есть – опять слуги калачами угощаются под небылицы.
– Ты, шуряка, к государю зело близко не подходи, не стой, кабы чего не вышло! – учительствовал Прошка. – Подальше от него хоронись! Как это – чего будет? А чего хошь! Вот было раз: царь в злом расплохе бояр в трапезной лаял и видит, что один, Борис Титов, его не так слушает, как надоть…
Ониська открыл рот от удивления:
– Не так? А как надоть? – и получил назидательный ответ:
– А так, чтоб всем видом видно было, что ты царю рачительно внимаешь, а не так – абы как, мух считать да о своём кумекать, пока царь вещает. Государь это заметил, подозвал Титова. Тот подсел – а куда денешься? А царь и говорит ему нежно, ножом играясь: «Твоё правое ухо тебе слушать не мешает? А ну нагнись!» – а когда тот башку свою пригнул, царь схвать его за ухо – и отмахнул! Начисто отрезал! Титов, боль подавив, «спаси Бог, государь, за учёбу!» – кричит, дыру рукой зажав, а царь ухо кровавое в столовую тряпицу бережно завернул и даёт ему: прими-де сей скромный дар, ты другого пока не заслужил! Опосля, ежели ты и впредь своему царю так же неряшливо внимать будешь, дам тебе куда бо́льший подарок! Так-то, шуряка, государь за наглость наказует!
«С тех пор Титов оставшимся ухом всегда великое внимание выказывал, светлая ему память!» – Усмехнулся, отходя от двери надеть чёботы.
Вернулся к щели, чтоб услышать Прошкины рассуды о том, что это нынче царь тих и смирен, а раньше зело буен был и шутки любил острые, а кто на пиру шутковал покрепче и позанозистее, тот и был хорош:
– А знаешь ли ты про шута Гвоздёва? – Ониська не знал (у него, раззявы, от любопытства даже слюнка изо рта вытекла), но узнал, что был князь Гаврила Гвоздёв, постельничий царя, много себе лишнего позволял после вина и как-то на пиру, при гостях и послах, по пьяной глупости затянул скоморошью песнь. – И такую мерзость! – Прошка вскочил на ноги и стал кривляться, напевая:
Спев прибаску остолбеневшему шурину, Прошка продолжил: когда царь это услыхал, то зело осерчал, вырвал у вошедшего стольника котелок с кипящей ухой и – раз! – вылил весь кипяток с рыбьими головами и хребтами этому Гавриле на башку! Сожжённый, тот начал вопить, а царь вдобавок вонзил ему в спину столовый нож, но, сжалившись, велел не вынимать ножа и уложить Гаврилу ничком на ложницу до прихода лекаря; тот же, застав Гаврилу без жизни, сказал: «Великий князь! Ты будь здрав, а сей перешёл от жизни к смерти! Бог и царь в силах лишить его жизни, но я не в силах его воскресить!» На это государь махнул рукой: «Ну и пёс с ним, коли жить с нами не хотел, аспид!» – и, велев вымыть пол от крови, продолжал пировать дальше.
– И кусок во рте, того, полез? – Сам Ониська уже не мог ни есть ни пить, икал от услышанного, а Прошка уплетал калачи, заливая их квасом и радуясь, что вогнал в страх шуряку, коего любил, но мало уважал за слабость.
