Пока та онемело устанавливалась на коленях, задирала юбки, он расстегнул кляпыши на кафтане, задрал исподнее, прижал его подбородком к груди и осторожно, чтобы не растеребить язву, натянул чехол на подвялый елдан. Нащупал рукой скважинку, темневшую меж бабьих ног. Потыкавшись в неё с опаской пальцем, вошёл елданом до взвизга.
После первых качков, поняв, в чём дело, баба стала подмахивать, да так усердно, что чехол вместе с семенем сорвался с елдана и остался внутри.
– Ой, что это? – не поняла баба, ощупывая себя в промежности и топчась на корточках, как курица перед яйцом.
– Вытащи и выбрось! – сказал, замыкая кафтан. – Фряжская игрушка… Чтоб бабам приятно было…
– Чего? Он же холодный и склизкий! А лепо, когда горяч и жарок.
– Вам всё сразу подавай! – усмехнулся, заправляя исподнее и с некоторым смущением думая, что свиной чехол велик для его елдана. Какой же ему впору? Козий – мал, свиной – велик…
Сунув бабе полушку и велев побожиться, что будет молчать (она тут же мелко и яростно закрестилась), отпустил её. Пряча деньги между титек, она напоследок вдруг сказала:
– А не признал меня? Ведь мы дитями вместе играли – ты, Никитка Лупатов, я… Я вам ещё ягоды носила… Не помнишь?
Вгляделся в её лицо, пожевал губами. Да, была такая девчушка! С ними вожжаться всё хотела, а они её не принимали – мальчишкам позор с девками играть! Она всё пыталась выслужиться – а что у неё, бедной, было? Кукла-берегиня без головы, платочек красненький, улыбка на губах – всего ничего… Вот ягоды и собирала с раннего утра, чтобы мальчишек для подмазки угостить, – полные туески приволакивала.
– Так это ты… Сколько же тебе?
– А вот сколько тебе – столько и мне. Сорок пять, поди.
– Да, многовато… Стой! Это тебя мы заставляли задок показывать?
Баба радостно залепетала, закрываясь рукой от смущения:
– Меня, меня, а как же! Было, как постарше стали… Под стену водили, рубаху задирали… И лапали маленько, но не боле того…
Почесал в бороде:
– Вишь ты! Тогда лапали – а сей только час добрался! Ты вдова, что ли? Чья? Ершова? Глеба? Сотника? Как не помнить! Знатный вершник[138] был, земля ему пухом! Дети есть? Два сына? Отведи в школу музыки, скажи распевщику Голышеву, я прислал. Пусть учатся, авось в попы выйдут. Ну, иди!
Дал ещё монетку, напомнил о молчании. Отмахиваясь от клятв, подождав, пока баба уйдёт, ногой запихнул чехол под ложе и отправился назад той же дорогой, думая, что болвана Шиша надо проучить, что Шиш – это не Федька Басман: тот бы такую страхолюдку ни за что бы не привёл!
И сокрушался о том, что вот, двух женщин любил в жизни – и обе пропали: одна, любимая жена Анастасия, убита ядами, а вторую, Евдокию Сабурову, сам сослал в монастырь. За что? А за то! Если царь говорит, что любит, – зачем кочевряжиться? Царь сказал – Бог сказал! Ну и что – мужняя жена, да ещё царёва сноха?! И сын – мой! И ты – моя! И вся держава – со всеми бабами, мужиками, потрохами – моя! Я – хозяин всей земли! А ты – дура, что не захотела царя на старости лет потешить! Неужто думаешь, что я мужик хуже сына Ивана? Нет, получше многих буду, даром что царь. Царь и есть первый, а остальные ему в подмётки не годятся… Не хотела со свёкром тайно жить – сиди теперь в келье и трубы чисть свечкой, как у вас, белиц, принято… А я буду любить тебя отсюда. Для любви и этого вполне достаточно, не так ли, моя черноглазка-белоснежка?!
Ну, хорошо ещё, что Сабурова открыто сказала: я, дескать, тайную похоть творить с тобой не буду, это греховное унижение и для тебя, и для меня, и для твоего сана, и для твоего сына, будущего царя, – кто же такого царя уважать после станет? Дворня всё равно пронюхает, разнесёт. Дворня всегда знает, что у господ в ложницах деется.
Да, хорошо хоть, что правду сказала, а не врала и не изменничала, как та змея подсердечная, пятая жена, что заживо под землю отправилась со своим хахалем за великую ложь и обман…
Мысли о Сабуровой грели. А особо то, что в любой миг он может явиться в монастырь и увезти свою любимую куда вздумается. И жить с ней где угодно: в угодьях, в избе, в замке, в аглицкой земле… Для любви место не важно – лишь бы душам было, где расположиться… У души ног-рук нет, зато её почтарь – мечта, ложе – облака, пища – память…
Шиша застал за игрой в шашки. Выхлёбывая из ковша какую-то бурду, Шиш был весел и доволен.
– А кого ты привёл мне, балдоха?! – шлёпнул с немалой силой Шиша посохом по плечу. – Кую кутафью ты приволок?
– Кую просил – Еленку из портомойни! – уставился на него Шиш.
– Я сказал – Федотову дочь! А ты, чувырло, какую-то кикимору притаранил! – завопил он, прицельно двинув Шиша рукоятью посоха по затылку.
Тот рухнул на пол, пополз под лавку, стал выть оттуда:
– Да я забыл! Забыл про дочь! Зашёл, там пар, ничего не видать… Кто Еленка, говорю. Я. Ну и взял. А что, не та? Я даже по дороге думал: что это с государём приключилось – раньше токмо на девок – молодильных яблочек смотрел, а тут на́ тебе – захухря, хабалда! А что, все бабы одинаковы! – вдруг вспомнил Шиш.
Ткнул наугад посохом под лавку:
