Но фигура не уходит. Даже как будто вздыхает. Плывёт вдоль стен, рукава вздымает, словно что-то обмеривая. Перелетела через спящего кроля. Примкнула ухом к росписи на стене в одном месте. Послушала в другом. Костяшками пальцев выстукала стену. Что-то ищет! Но что? Или кого?
Да это же батюшка Василий! Только темноват лицом и ростом скукожен!
– Не спишь? – спрашивает батюшка, как-то пристально рассматривая его, отчего страх заливисто заползает в душу, как в детстве, когда батюшка приходил целовать на ночь. – Спи, спи… А я вот одну вещицу ищу, никак не найти… Ты не брал?
У него от боязни так вжата голова в плечи, что даже качнуть ею не в силах, чтобы показать – нет, батюшка, не брал! Не взял! И не думал даже! И не возьму! И брать никогда не буду!
Батюшка, пробормотав:
– Ты, дурачок, немедля к Бомелию иди, там всё узнаешь! Иди! – боднул лбом стену и исчез: только белёсый дымок вьётся в полутьме…
…Придя в себя после сна, лежал, плохо соображая и оглушённо боясь, что вот-вот поплывут в глазах серебряные дуги, предтечи омрака, и некому будет ноги поднять, чтоб кровь к голове прилила, в бытьё возвращая.
Но нет, миновало: покружило, посверкало, отпустило.
Остался покойный батюшка Василий, велевший идти к Бомелию и всё узнать. А что узнавать – не сказал. Но раз велено – надо идти. Не человеком, а духом отца приказано, а этого ослушаться никак нельзя!
Допив урду, взбодрившись, кое-как тихо одевшись, выбрался по чёрной лестнице во двор. Привычно цепко огляделся, нахлобучил шапку, выпростал по-мужицки бороду и незаметно, скорой рысцой, пробрался к дому Бомелия.
Стучал посохом. Рукой. Ногой. Наконец вылез оливковый слуга и руками показал, что хозяина нет.
– Да где же старого колдуна носит нелёгкая? Как ни придёшь – его нет! Куда он таскается? – озлился, отпихивая слугу и вваливаясь внутрь.
Лежанка, где раньше был распростёрт Шлосер, пуста. Врачебная рухлядь на столе белой тряпицей прикрыта. Гарью и травами пованивает.
– Немец где?
Слуга показал козу вниз пальцами – нету, ушёл.
– О, чудо! Безногие ходить стали? – пробурчал, протискиваясь в горницу.
Разномастные столы завалены картами и мелким скарбом. В шкафах – банки, горелки, книги, свитки. По углам – тигли, колбы, кочерги, щипцы, треноги, цепи.
Сколько с Бомелием тут переговорено! Обычно старый хитрец тёр травы, шлифовал камни или толок в ступке какую-нибудь свою аква-тофану, рассказывая про философский камень: если найти его, то можно летать и секреты вечной жизни знать. Бомелий был уверен, что ртуть – панацея от всех болезней и ядов: ртуть всего на одну единицу отличается от золота, её ничего не стоит в золото перегнать, надо только знать, как части совместить. Из ртути, серы и соли сотворён праотец Адам, а вовсе не из праха, как писано в Книге Бытия. И золото можно добывать пудами из солнечного света, надо только построить солнцеловку из каратных алмазов, каждый не менее грецкого ореха…
Хотел уже идти назад, но вдруг что-то насторожило его – это был не звук, не стук, не звяк, не скрип, а некое веяние от скромной дверцы в кладовку, где на широких полках хранились травы, настои, порошки, смеси, корни, яды в склянках с притёртыми крышками.
На цыпочках, в два больших шага, подскочил к дверце, трепетно приник ухом.
Там что-то живое! Чьё-то стучащее, торопкое, хромое, беглое дыхание!
Глубоко вздохнув, смирив истошное биение сердца, резвым ножным толчком распахнул дверь.
Возле шкапа стоят близко друг от друга и испуганно, настороженно смотрят на него Бомелий в шлафроке и жена Анюша. Царица Анна!
«Как? Что? Куда? Каким макаром? Что ей, стерве, тут надо?»
– Ты чего тут? – побелевшими губами спросил, делая к ним пару шагов и продолжая сбивчиво думать, что тут такое: любовь, свиданье, похоть? Но зачем Анюше такой жалкий хомячишко – ни кожи, ни рожи? Мало ли стрельцов, если что? Но если даже она сдурить вздумает, то Бомелий на такое не пойдёт! Он по бабам не бегач. Да и жена у него есть, хоть стара и затюкана сверх меры, на Москве взаперти сидит… Да и видел же колдун, что бывает с теми, кто на царёво зарится и под его опалу попадает? Сам же для них яды готовил! Измена? Заговор? Что тут такое?
– Государь… Я… Мы… – начала жена, пряча что-то за спиной.
На пороге тесной кладовки возник курчавый слуга, что-то залопотал, сделал угрожающий шаг.
Этого хватило, чтобы взбесить до миговой яркой ярости: перехватив посох, рукоятью прицельно ударил слугу под кадык так ловко и сильно, что тот схватился за горло, сделал пару шагов в попятную из кладовки и рухнул на пол. С разворота огрел Бомелия посохом по плечу, по черепу в розовых пятнах, ещё и ещё, целясь в висок или глаз. Старик завизжал, отбиваясь руками.
Анюша повисла на локте:
– Государь! Государь! Не надо!
– Отравить меня вздумали, сговорники? Что за козни? Измена? Что тут есть меж вас? – Отшвырнул жену, чтобы добить упавшего Бомелия, а потом заняться ею, но Анюша запричитала, выхватив из-за спины стопку белья и потрясая ею у него перед носом:
– Это я, я пришла спросить у него, что делать. Вот! Вот! Гляди!
Это удивило, остановило:
– Какого шута? Пелёнки?
