Царица поспешила заскочить в зазор мужней ярости:
– Взгляни – тут, всюду, на детском белье – мелкие проторочи, дырки! Вот, вот и вот! Дыры! Проторочи! Я нашла, испугалась – кто-то сглазил, колдунствует! Или ворожба, приворот! Спросить прибежала совета к Бомелию… Боюсь!
Отбросил посох, схватил бельё – да, мелкие круглые сквозные прорехи, будто от пуль… Но откуда?.
– Ко мне почто не пришла? Муж я тебе или скот луговой? – не нашёлся ответить лучшего, отпихнул ногой Бомелия, плюхнулся на лавку и стал разглядывать то одним, то другим глазом распашонки бедной дочери Евдоксии. Дырки круглы и ровны, с мелкую монету, на каждой рубашонке – дырка там, где до́лжно быть сердцу! О Господи! Нечистые знамения не устают появляться!
– Ты, гадина, что думаешь? Что это?
Бомелий, отползя в угол, с тихими стонами обиженно оглядывая ранку на руке и обтирая колпаком кровоточащую макушку, убитым голосом ответил, что надо срочно всякую бабу, кто к этому белью прикасаем был – «стири́л, пари́л, глади́л, склади́л», – допросить, не то эта неведомая хекса[144] и дальше гадить будет – тут явный сглаз и порча.
Подозрительно зыркнув на Бомелия, приказал вполголоса жене:
– Отправляйся к себе и с половины – ни ногой! Кто у тебя к белью причастен?
Анюша всплеснула руками:
– Да кто? Девки две. Да княгиня Марья Борисовна… Я сама недавно складывала в рундуки – всё было без проторочей. Или мыши проели?
Ещё раз рассмотрел ткань. Дырки ровные, круглые, словно искусный золотоделец бил, – какие уж мыши! Господи, за что? Кому надо несчастную дочь убивать, и так обезножена и обездвижена? За что малютке муки сии? Грехи отцов да не падут на молодую поросль!
Дождавшись, пока Анюша прошмыгнула мимо, взял бельё под мышку, подобрал посох и, погрозив Бомелию: «Смотри, Елисейка, доиграешься до костра! Из дому чтобы ни ногой!» – вышел из кладовки, а во дворе окликнул двух стрельцов и велел следить за домом: лекаря-немчина не выпускать, если кто к нему придёт – взять под микитки и приволочь немедля в царскую келью.
Возвращаясь к себе, в волнении думал: недаром батюшка Василий во сне к Бомелию послал! Нет, тут явно вражий умысел, чья-то злая воля! Надо вызнать до конца! Эх, жаль, нет Григорья Лукьяныча, милёнка Малюты! Тот такие загады раскусывал одним махом, быстро, споро, в срок!
Пока шёл, тяготился душой: на одёже такие дыры – это плохо, это ворожба, сглаз, порча, призор! Как бака Ака учила? Всё, что на человека надето, – важно! Одёжу беречь пуще зеницы ока, ибо через прорехи и дыры беси в тело пробираются, посему славяне по пять шуб на себя пялят, желая бесям дорогу затруднить.
Однако что могла делать жена у Бомелия? Хотя… Сам же сказал ей: «Ежели что надо по болячкам – у Бомелия спроси, он медикус, всё знает!» Вот и ходит к нему, вот и спрашивает! Но почему же так затравленно и настороженно, как заторщики, пялились, когда я вошёл? Нет, тут что-то другое.
Но Анюша!.. То-то она в последнее время косо пялится, глаза скрывает! Не подкуплена ли врагами? Не склонили ли её к перевету? И ноет много… И с Иваном и Феодором не ладит… Не пора ли ей в монастырь – там куда спокойней будет?! Всё равно ей житья в миру нет, если я в скитники уйду. А и уйду, как все мои предки уходили! Они, правда, только на смертных одрах в монахи стриглись, а я до этого успею… Что тут, в миру? Одни передряги! А Анюшу с дочкой без меня заедят, загрызут, затопчут! Кто? Да тот же сын Иван и сживёт со света – он дюже своих мачех не любит, не раз признавался в пьяном виде… Лишние искатели трона никому не нужны, а дочь Евдоксия, хоть и расслаблена, но царских кровей. И не такие калеки правили! Вот в Константинограде некогда владыка был, коего прямо так и звали – Иоанн Калека, – то ли безрук был, то ли безног, а может, и безмозгл, умом убог, душой нищ, кто знает, но любой царь – от Бога! Не хотел бы Господь убогого юрода на троне зрить – убрал бы, а раз держит – значит, так надо.
Ни жалости, ни любви, ни тяги к Анюше уже не чувствовал. Зачем вообще женился на ней – ответить не мог ни себе, ни сыну Ивану, когда тот во хмелю его вопрошал. Да и что за женитьба была? Церковный причт ничего не ведал, митрополит узнал задним числом, что-де царь очередным браком, неизвестным по счёту, сочетался в Коломенском с княжной из захудалых Васильчиковых, – и всё! Правда, слёзное письмо, чтоб браку не противились, было послано в собрание архиереев. А на свадьбе – курам на смех! – две дюжины гостей пировало, половина из них – Васильчиково отродье: шурья Илья да Григорий Андреевичи, Назарий да Гришай Борисовичи, их племяш Иван Алексеевич да жёны ихние, глупые беспелюхи, толстые и крикливые, словно торговки балчужные… Родня…
Ну, как сочетался – так и разочтусь: тихо и мирно. Она ни в чём нужды иметь не будет, а я душой и телом отдохну… Чем я хуже Гирея, коий, говорят, три дюжины юных наложниц только в одном хареме держит, а сколько их ещё по другим дворцам рассеяно? Хоть не до плотских утех, елдан от язв разрывается.
А сколько мытарств с жёнами пережито!
