Ох и нахлебался же горя с этим дядькой Михайло! Давно бы на Соловки упёк или на виселицу отправил, не будь Михайло родной кровью и не проси за него бака Ака. Был, был достоин смерти! Но рука не поднималась на дядьку, коий один был ему в юности мужской подмогой и поддержкой. Кто его соколиной охоте обучал? Кто драться натаскивал? Кто из передряг спасал? Кто украдкой совал монеты, когда Шуйские запретили молодого царевича привечать? Кто был конюшим на его свадьбе с Анастасией? Кто чашу с золотом держал, когда он на царство венчался, пока другой дядька, князь Юрий, из неё монеты загребал и сыпал так обильно, что ухо чуть не срезал острым дукатом – пришлось даже шапкой Мономаховой укрыться, шикнуть:
– Не так дюже, дядя, зашибёшь!
Но куда там, дядьёв было не остановить: выпив по ковшу браги, старались как могли: Михайло, тесня митрополита, черпал монеты из мешка за троном, а Юрий пригоршнями хватал золото из чаши и заботливо осыпал племяша и сверху, и по плечам, и с боков, даже ухитрился за ворот натрясти – позже на пиру нашлись монеты на теле, и все шутили: «Вельми хороший знак, если у царя золото из телес произрастает! Богатой будет держава!»
На царство был взведён зимой. А летом, в июне, при пожарном бунте князь Юрий был убит. В ту пору молодой царь-новожёнец пребывал с царицей в селе Воробьёве. Вдруг примчались гонцы, доложили, что в Москве бунт, дикая толпа подняла дядьку Юрия на пики и идёт сюда, в Воробьёво, убивать остальных Глинских. Молодой царь не растерялся, спешно отослал баку Аку с младшим сыном князем Иваном в их отчину, Ржев, а старший сын, дядька Михайло, не захотел бросить молодого царя и остался его защищать.
Тогда всё обошлось – царю удалось словом остановить толпу, казнить заторщиков. Михайло стал воеводой.
Но на Москве продолжало быть беспокойно. Против Глинских плелись сплетни и наветы, и Малюта посоветовал баку Аку и слабосильного Ивана переправить из Ржева куда подальше. А Афошка Вяземский предложил ещё лучше:
– Пущай князь Михайло, видный воевода, громогласно внесёт в какой-нибудь монастырь деньги на помин души своих якобы почивших в Бозе от холерного поветрия матери Анны Якшич и брата Ивана. Пущай твои недруги почитают их за мёртвых. Всем спокойней жить будет. А их, под видом мелких княжат, отправь, государь, куда-нибудь, где они могут припеваючи жить на доходы от своих ржевских имений, твоим же батюшкой им даренных.
Так и сделали: князь Михайло со товарищи с шумом и пышной свитой явился в Троице-Сергиев монастырь и при всём народе запись оставил: «Князь Михайло Васильевич Глинской дал вкладу по матери своей княгине Анне и по брате своём князе Иване денег 137 рублёв осмьнадцать алтын» (про алтыны и кривую сумму вклада тоже Афошка Вяземский придумал: «чтоб правде подобнее было»). Для того же даже похоронную процессию соорудили, гробы пустые в монастырь притащили, отпели, в могилы честь-честью зарыли, землю сверху окропили.
С тех пор бака Ака с сыном Иваном живут себе спокойно под чужими именами в укромном месте, невдалеке от Александровки, и горя не знают, получая ежегодно из казны кормление и кошт. А жили бы в Москве – давно бы погибли или от наёмных убийц, или от черни, боярами же подговоренной, как во время того бунта, когда летом от великой жары вспыхнули пожары, дымы поползли по Москве, небо стало жёлтым, а злыдни-бояре на торжищах закричали, что это всё проделки царёвой бабки, сербки Анны, свояченицы кровопийцы Дракула, что колдовка своими небывалыми иконами с мордатыми ликами каких-то неизвестных балканских святых всю златоглавую Москву заполонила, сама ночами на упряжке бесов по московским улицам разъезжает, мёртвой водой из ведёрка с гнилыми людскими сердцами кропит направо-налево, а вместо кропильницы у неё – бесов хвост с кисточкой.
О Москва! Скопище гадов! Все бунты и невзгоды там клокочут и оборачиваются!
Да чего дивиться грехам этого города, когда он и основан, и стоит на кровавых смертных грехах! Говорила же мамушка Аграфена, что в старые времена князь Юрий Долгорукий с дружиной встал в селе Кучково на покой, сам расположился в дому у тысячника Степана Кучки, хозяина села. За обильным обедом князю приглянулась красавица-жена Степана, и князь тут же забрал её себе, а мужа наутро казнил за какие-то якобы вскрытые ночью проделки. По совету дружинного попа, чтобы снять грех с этого места, князь спешно поменял название села, дал другое имя по речке, тут протекавшей, – Москов, но этого не хватило для очищения от пролития безвинной крови и прелюбодеяния. И стало с той поры место сие вместилищем всяческого греха, самоволия, подлости, бунта, непокорства, братобойни, змеиной хитрости, алчности, пьянственного недуга, обжорной болезни…
– Пить подать! – гневно заворочался в постелях, отталкивая кроля.
