Захлебнувшись страхом, хотел бежать прочь, но какая-то сила кинула его на бесовское сборище: «Жги! Круши! Ломай!»
Брызжа слюной и визжа:
– Эйя! Эйя! Ратовьём их, нагайкой! Гой-да! Коли! Жги! – Схватив посох обеими руками, потеряв шапку и припадая на больную ногу, стал дубасить всех подряд, бил куда попало – по рогам, мордам, клыкам, хребтам, острым ушам…
Вратная стража стала теснить толпу. Кто-то уже кубарем катился по спуску к реке, увлекая других. Иные отползали от свинчатых нагаек, коими стрельцы охаживали толпу. Многие лежали ничком. Неслись истошные лаи, рёвы, взвизги, стоны, плач…
А он разбушевался и громил бесовню во всю силу. Под руку попался оборотень-митрополит Яхонт и был крепко огрет посохом по волчьей морде, отчего повалился в снег, а икона, вылетев из когтей, с оглушительным звуком треснула в грязи.
Это остановило. Замер. Вдруг прозрел, что под слетевшим клобуком – не оборотень, а святой человек, митрополит Яхонт! Да, это он, живой старик, барахтается в серо-кровавом месиве!
Огляделся: в толпе уже не звери, а люди! Избитые, стонущие на разные лады! Жмутся друг к другу на топтаном кровавом снегу, как овцы от медведя! Ох, грех!
Кинулся на землю и протянул с колен треснувшую икону:
– Прости, отче Яхонт, моё святотатство! Нечистая сила попутала! За бесей принял!
Митрополит, кое-как с помощью служки встав на ноги и сердито напялив клобук, зыркнул на него мохнатым от слезы глазом, выхватил икону, сунул под мышку и припустил прочь, кинув напоследок:
– Бог простит!
За ним стала уходить толпа, отливаясь, как вода немого прибоя…
Стоя на коленях и в забытьи слизывая кровь с рукояти посоха, вдруг обессилел. В глазах забились яркие клеточки – словно тончайшую серебряную сеть накинули на ртутное небо. И это клетчатое небо надвинулось вплотную, готовое задушить…
…Проснулся от копошения в дверях – это заглядывал Прошка сообщить: явился Клоп – около крыльца со своими топтунами гутарит.
– Клоп?.. Это что было? Сон? О Господи! – Попытался слезть к иконам, но кости ныли пуще обычного, в крестце стреляло, руки отекли. – Иди, грей воду, париться, плохо мне…
Пока ходили за Клопом, вспоминал нелепый сон и пытался утишить недужное тело (пока удавалось силой духа смирять болячки и колики, запрещать суставам ныть, ушам и зубам – болеть, ногам – дрожать).
Клоп принёс с собой холод и прокисшие запахи. Бухнулся без разрешения на скамью и недобро наставил красный глаз:
– Я в подвал наведывался, поглядеть, как допрос колдунского слуги идёт… Слабак твой Шиш! Сидит и с обезьяном лясы точит… «Узнал чего?» – спрашиваю. Нет пока, отвечает, он-де нашим языком плохо владеет. Вот мозглятина! А ты его подпали снизу огнём, да на спину кипящего масла добавь – сразу на всех языцах заверещит! Так они до Страшного суда дознаваться будут! Шиш, поди, и человека в жизни не убил…
– Убил, на войне. Я сам видел.
Клоп усмехнулся в бороду:
– Так то на войне! Врага убил, не человека! А вот в жизни, – обвёл рукой келью, – он кому-нибудь нож в сердце всадил, как я, Малюта или кто другой?
Живо приподнялся в постелях:
– Кто это «кто другой», а? Я если и всаживал, то тоже во врага, а доброго человека никогда не трогал. А если б жизнь наново жил, то и врагов бы не трогал: пусть они себе, а я – себе. Негоже христианину кровь проливать! За все наши грехи Христос на кресте муку принял и сполна расплатился! Новых грехов не надо! Да поздно об этом говорить! – Махнул рукой. – Что есть, то есть, чему быть, того не перепрыгнуть!
Клоп, пропуская это мимо ушей, твёрдо предложил:
– Государь, надо обыск у Бомелия в конуре заново делать. Давай я и ты, вместе, пойдём? Поглядим, поищем в четыре глаза, а то я Шишу не доверяю – вертопрах он, белебеня, по верхам живёт. И нюхла у него никакого: небось, ленивец, позыркал там, в конуре, глазами – и всё…
– Давай, – согласился, сам об этом думавший. – Жди на крыльце, пока оденут. Прошка, балахвост!
– Я тут, – объявился слуга, сунув в дверь своё гладкое, без морщин лицо. – Чего изволишь?
– Урды, калачей, мёда… Шарик зелья… Голоден? – остановил Клопа, открывшего дверь уходить. Тот сказал, что Настасья на убой его кормит. – У тебя, поди, таких Настасий в каждом городишке с полдюжинки? Бабские именины, а? – с завистью спросил, давая Прошке стянуть с себя ночную рубашку.
Клоп осанисто повернул туда-сюда тугой шеей, оттянул ворот кафтана:
– Уфф! Отчего ж им не быть? Имеются… Часто по делам Избы ездить надобно, а так и казне легче – расходов меньше. Не на постоялых дворах столуюсь, а у баб… Гляди, государь, на твоей рясе дырка! Негоже!
– Утомили меня эти проклятые дырки, – стал со вздохом оглядывать ткань. – Стара камка стала… Ещё покойный митрополит Филипп, светлая память, преподнёс… Ох, Филипп!.. Как это злыдень Федька Басман без моего приказа Филиппа в церкви опозорил?! А?.. Это я недоглядел!..
Клоп кивнул, про себя ухмыльнувшись: без царёва приказа и волосинка не слетала, особливо такая увесистая, как митрополит Филипп Колычёв.
