– Не токмо семью обидел, но и у меня кусок души отгрыз, гадина! А первый кус ещё раньше откромсал, когда жене Анастасии куры строил… Да-да, было, не отвертишься! – заворочался в гневе. – Простил тогда Андрюшку – всё ж свойственник, из смоленских Рюриковичей, в боях смел и умел, да и ума не лишён, говаривал, бывало: «Если невозможно поразить врага единым ударом, надо наносить ему множество мелких ран, чтобы он ослаб и изнемог»… Вот, не смогши меня свалить, и пишет теперь свои дурные письма, думая, что тем самым наносит мне раны! Будто не знает, безделец, какова у меня броня и Кем она мне дадена! Он же, иудоносный, не оценил моего прощения – драпака задал… А семью бросил потому, что ждал: московский тиран с ней расправится, и тогда его, Курбского, ляхи за это больше пожалеют и жирнее одарят, сказав: «Бедненький княже Анджей, пострадал! У него злыдень И́ван Грожни всю семью сожрал! Вот тебе пенёнзы, вот тебе новая жо́на!» Да, если уж человек греху поддался, впустил мерзость в душу – пиши пропало! Целиком погибнет! А он, тиран Иван Кровопийца, никого из семьи не сказнил, только отправил мать, жену и сына предателя Курбского в острог, чтобы они больше никого своими изменными мыслями и словами дальше не заразили. И не виноват, что они там от тоски померли. Острог-то – не скоморошья забава, там не попляшешь! А тот, кто виновен в их тоске, ныне третьим браком женат и по своим угодьям в Польше весело катается. Вот как хорошо устроилась наша скнипа в чужих волосах!
«Что? Дверь открывается?» – вдруг замер, явно увидев с постелей, как дверь неслышно, на ладонь, отошла от порога.
В щели возникла тень.
– Закрыть! Закрыть! – завопил, натягивая на голову одеяло.
Заглянул заспанный Шиш:
– Что, государь? Сон дурной?
– Какой сон? Воры во дворце! Там они! Подопри! Припади!
– Куда? Чего? Где? – не понял спросонья Шиш. – Охрана тут, на лествице.
Вороватым движением сорвал со стены кинжал, втянул его под одеяло:
– Там оставайся, сторожи! Я видел… Заглядывали… Дверь закрой… Нет, открой! Там ложись, охраны добавь! Свечи запали!
– Слушаюсь! Спи спокойно, государь, мы все тут, начеку, около тебя! – заверил Шиш. Уходя, дверь открыл пошире. Стало слышно, как Шиш опустился на крякнувшую лавку, повозился там малость и затих.
Затих и он, свернувшись калачиком, пытаясь унять ёкающее невпопад сердце, сжимая кинжал и обескураженно думая: «Ничего… на границы письма… срочно… парсуны… обыскать логово… тигр гложет… перо волшебно… человешка головешку… дух на бумагу… лови, лови… зеркало… сварить в садке… всяк голос заткнуть, окромя голоса в себе… хреновуха хороша… ша… ша… шшш…»
По дороге в печатню Прошка брюзгливо ругал на чём свет стоит и мордописца Угря, и детей-неугомонов, и наушника Савлука, и дерьмочиста Моклокова, и самого тигра – спятил Раджа от старости! Его, неблагодарного, на рогатину поднять пора! Ведь тигрёнком был привезён от хана Ядигара, царём с рук выкормлен, вот уж сколько лет по полпуда мяса на дню получает, целый город прокормить можно было – ан нет, рвёт бессовестная зверюга кормящую руку, хотя, ясно дело, какая у зверя совесть, когда её у людей днём с огнём не сыщешь?
– И что таперича с рукой делать? А ну загниёт, загноится? Государь и так от всяких невзгод страдает – а тут ещё это!
Ониське тоже показалось при последнем купании, что наколки на царёвых плечах вспучились, вспухли. Кто вообще их царю сделал? И как? И зачем такое?
Прошка знал всё:
– А после победы над Казанью персюки-мастера набили, – и выложил дело, благо при своей плотной притирке к царю многое слышал и видел воочию.
Эти наколки-сигнумы первыми голландцы делать начали, увидев в Индии, что у всех раджей такие набивки есть от сглаза и злого духа, «тату» называемые, по-нашему «отпечаток» или «клеймо мастью». Иглой под кожу всякую дрянь колют – и охру можно, и сажу, и уголь, и киноварь, даже жидкий порох. Царь сигнумы эти на голландских послах увидел и тоже, как малое дитя, захотел, и в Казани, пленив двух мастеров из Персиды, велел им у себя на плечах набить орла и корону. Потом докололи на ногах скипетр и державу. Ещё Бомелий хотел царю на срамном уде змия обвившегося наколоть – дескать, и для корневой силы весьма полезно и никакая хворь и немощь не прицепятся, испугаются сатаны, но царь не захотел, зато всю опришню заставил наколоть таких змиев на мехири, нынче их по этим набивкам и ловят.
– «А ну, отвори кафтан, задери испод, елдан яви! Есть змий – опришня, в кандей!» Вот какого ума наш государь – дальше всех видит, всё наперёд знает, хоть и ослаб ныне малость. Раньше с виду был не сутул, согнут, лыс, беззуб и подслеповат, как ныне, а цепкорук и крепконог, орёл орлом! Вояжный главарь!
И Прошка описал: царь в молодости был высок, выше всех (не дело, чтоб подданные выше своего царя были), телом увесист и плотен, борода густая, рыжая с чернотой, брови крючком, взгляд насквозь проницает, прямо в душу вонзается. Правда, волосья с черепухи уже от юности брить стал по наущению каких-то татар, внушивших ему, что власы надо брить и вместо них тёплую шапку носить:
