– Да нет… На рубашке… или где ещё… Продырявь, мол? – Показал рукой, будто сверлит что-то, но Шлосер явно не понимал, что за дыры надо делать.
Тогда решил спросить по-другому:
– Никто к тебе с просьбами не приходил? Мол, сделай то, сё? – мало надеясь на путный ответ, но вдруг услышал:
– Да, твой зон[164], царевитш Иван ходиль…
Это удивило:
– Кто, мой сын? Ивашка? Зачем притаскивался?
Шлосер испуганно стал частить:
– Шлюссель[165] приносиль, просиль – делай такой. Я делал! – Немец покопался в железном хламе под верстаком, вытащил новый блестящий ключ. – Я цвай… два клуч делаль, один клуч царевитш давал, а друг-гой – запас делаль…
В дверь вместе с бодрым запахом печёного высунулась рука с подносом (шипящие, из печи, калачи, миска сметаны), водрузила его на поставец, исчезла.
Усмехнулся, осматривая ключ:
– Аха-ха! Вижу, школенье у тебя тут немецкое заведено! Порядок! Баба своё место знает! Хвалю! С ними по-другому – никак, заедят, такие все волочайки… А от чего сей шлюссель, Ивашка не говорил?
Немец мотнул кудлатой заросшей головой:
– Найн. Но фидно, от больш-шой сундук, рундук… Клуч для гросс шлюссельлох[166]…
– Шлюссельлох, шлюссельлох, – повторил смешное слово, обнюхивая ключ (пах свежим металлом). – А зачем ему – не сказывал?
– Не скасыфался, найн. Я, гафариль, такой терял-л, делать надо. Я думай – клютш от гросс сундук. В так-кой гросс сундук бельё дершат или посуд, миска – теллер…
– Потерял?.. Ежели потерял – то как же принёс? Бельё, говоришь, держат? – Вдруг ударила догадка. Не от того ли сундука сей ключ, где рубашонки дочери Евдоксии лежали? Но зачем Ивану это? Зачем сестру губить? А чтоб на престол не зарилась! Выходит – он продырявил рубашонки? О Господи! Этого не хватало! Сестроубийцу взрастил! Надлежит допросить немедля! А пока узнать у Шлосера, не слыхал ли тот чего подозрительного, когда у Бомелия в домике после отнятия ноги лежал, – может, видел кого? Слышал звуки, голоса? Может, кричал кто? Убивали кого, мучили?
Немец встревоженно вскинул глаза, отшатнулся:
– Как – убивай, мучил?.. Нет, не знай такой… Варум?[167] Кто убивай?
– А Бомелий. Людей убивал, а из трупов лекарствия делал…
– Вас? Что? – обалдело всполошился немец. – Из труп лекарстф? Визо?[168]
– А разве не знаешь? Разве у вас в Неметчине это не принято? Да, да, не отнекивайся, мне известно!
Шлосер неопределённо покачал головой, хоть и подтвердил: да, слышал от родни, что есть колдуны, кои из мёртвых тел мази и сыворотки делают, и сам видел, как на казнь к ратушной площади сползаются калеки, слепцы, всякая падучая немочь, дерутся за первую кровь при отсечении главы, ибо эта кровь целебна от всех недугов.
– Вот видишь! Целебна! И бака Ака мне говорила, что Влад Цепеш Дракул купался в крови, оттого был словно бронёй защищён…
Анисья, не вылезая из кухни, дрожащим голосом предложила горячий сбитень. Шлосер поехал на кресле помогать товарке, привёз на подносике две кружки дымящегося сбитня.
Пил малыми глотками, наблюдая за немцем и вспоминая, как зимними вечерами он, ребёнком, сидел с ногами на лавке, а бака Ака рассказывала ему на своём ломаном наречии про высокочтимого ею Влада Цепеша Дракула:
– Вот приидоша ко Владе турьские послы, а тюрбаны не сняша. Он вопроси их грозно: «Чего ради такову срамоту учинисте мне, государю велику?» Они отвечаша: «Такав ести наш обичай – глав не заголяти». Он же глаголе им: «И аз хощу вашего закона подтвердити!» – и повеле железными гвоздьями им ко главам прибити их тюрбаны! – с восхищением говорила бака Ака, возясь у шкапов с посудой, или перебирая одёжу, или раскатывая тесто для «сладинок», или подметая пол, но обязательно упоминая, что при Дракуле был такой порядок, что в Букуреште золотую чашу без цепи возле родника никто за многие годы не посмел украсть, ибо боялись – царь Дракул на расправу был скор, притом сыск имел отменный. – И ти должен проверяти всё! Не веруй никоме, посебно бабам! – итожила бака Ака, а в день, когда он венчался на царство, на пиру вдруг сообщила на ухо, что у него, Ивана, молодого царя, много схожего с Дракулом: оба сели на престол в семнадцать лет, только Дракул – на сто лет раньше.
Допив сбитень, сунул в корманец ключ и через силу пошутил напоследок с Анисьей – пусть-де она за Шлосером ухаживает, а что ноги нет, так не беда, нога – не лихарь, в хозяйстве не больно-то и нужна. И портянок стирать меньше. И не уйдёт к полюбовнице – на печи сидеть будет, как пёс цепной, хозяйство охранять и детишек нянчить.
– Детки пойдут – а я крёстным буду. Шлосер-фатер их ремёслам научит… – Не глядя, вытащил из кошеля пару монет, кинул на верстак. – Горько!
Немец заозирался:
– Горит-т? – а Анисья, не растерявшись, подскочила к Шлосеру и чмокнула его в щетинистую впалую скулу, за что получила отдельную монету с вопросом:
– А скажи, Анисья, как у тебя в портомойне молодке Еленке-вдове живётся? Её муж храбрецом был. Жива-здорова?
Анисья, подавив удивление, развела руками:
– Вроде всем довольна. И у тазов стоит, и на тёрке трудит. Щёки в румянце!
– Аха-ха, в румянце… Это хорошо…
