– Знаю. Говорили уже. Будет посыл от нас. Но не сразу. Вот годовой тыш вам отправим, следом и это. Что делать? Утопающий даже за змею хватается. Будет вам бакшиш! Я не харамзада какой с торжка, если говорю – делаю!
Посол удовлетворённо закивал: яхши-яхши, как можно не верить великому московскому царю! Спросил, сколько ещё пленников хочет выкупить владыка.
В этом услышалось унижение. «Выкупить»! Сильные берут, что им надо, а не молят по-нищенски выкупить своё же!..
Кисло усмехнулся:
– Что, понравилось людьми торговать? Сиди, персики жри – а перстни на тебя с неба сыплются! А? Вам, басурманам, век бы лень свою холить, похоть лелеять да желудки набивать!
Ахмет-хан исподтишка вставил, что они не басурмане, а мусульмане.
Тут уж вовсю обрушился на крымчака – тот только узкие глазка прикрывал, когда перед его личиком царские чётки заметались вместе с перечислением грехов татар, где и подлости великие взывали к отмщению, и сожжённая Москва заголосила, и чумазый сирота с вытекшим глазом подполз к царю на московском пепелище: «Рад? Зачем сделал? Почто не защитил? Где был? У, бояка, изменщик!» – и погрозил кулачком, что навсегда запало в душу.
В конце не был забыт и посол Джямааль-хан, прилюдно оскорбивший московского царя, причём было грозно спрошено (не в первый раз): правда ли, что этот наглец Джямааль-хан – сродственнник тебе, Ахмет-хану?
Посол не посмел соврать, согласился неопределённым кивком: да, сродич, только очень дальний, и он, Ахмет-хан, этого наглеца Джямааля со дня своей свадьбы не видел и видеть не желает за обиду, какую тот посмел нанести московскому царю, за что его многие при тавридском дворе осуждают. Ибо всяк знай свой шесток! Что дозволено султану – не дозволено болвану!
Не отвечал крымчаку, остывая и ворча, что эдаких послов, как Джямааль-хан, надо не во дворцы, а к свиньям в саж отправлять. Закрыв глаза, перенёсся в то плохое время, когда при Гиреевом налёте на Москву был вынужден трепетно отсиживаться с семьёй, скарбом и казной в Вологде, куда дерзнули явиться послы царя Гирея – требовать денег сверх того, что уже увезено из сожжённой и ограбленной столицы.
Тогда со злости и ярости приказал этих послов – Джямааль-хана и двух его абреков – поселить под охраной в полутёмной тесной клетушке, без постелей, со вделанным посредине помойным ушатом. Велел кормить супом из вонючей свинины на тухлой воде и ложек-плошек не давать – пусть жрут из корыта! И в баню не водить – пусть вшивеют! Потом же, выждав с две недели, в таком виде вызвал их к себе: сам сидел за пиром среди воевод и знати, а послы – грязны, вонючи, голодны – стояли на посмешище. После злых шуток бояр (кто-то стал кидать в татар чесноком и луком, запустили сольницей) Джямааль-хан не выдержал, выхватил откуда-то кривой нож и швырнул его царю под ноги: «Мой великий владыка, царь Гирей, посылает тебе этот грязный нож, чтобы ты перерезал себе глотку во избежание дальнейшего позора!»
Пир смолк, ожидая смерти наглеца. Но царь брезгливо откинул посохом нож:
– Верни хозяину! Мне он мал, мою крепкую выю не возьмёт, а на Гирееву тонкую шейку впору придётся! Пусть этим ножом Гирей всё своё отродье перережет и себя не забудет, когда я к вратам Кырыма подойду!
Тут же отправил повесить одного из абреков, а Джямааль-хана прилюдно, в палатах, велел высечь розгами, отрезать уши, отослать в Тавриду и передать Гирею дословно:
– Скажи своему господину, неверному вору Гирейке, что не он покарал меня, ибо нет у него власти карать меня, а мой Бог, за мои грехи и грехи моих людей, дал ему, дьяволову отродью, случай исполнить Его волю, как Иуде во времена оны. Но с Божьей же помощью я отомщу! И месть моя будет крепка! И сие буди! И Таврида – не ныне, так впредь – отойдёт под наше крыло! А вас, собак паршивых, мы перевешаем, перебьём и погоним оттуда взашей! И вернём себе то, что нашим праотцам принадлежало по праву!
С тем и отправил посла, грязного, немытого, безухого, в клетке под охраной к границам Тавриды, после чего Гирей затаился, выждал и так же обошёлся с послом Афанасием Нагим: тот, без одной руки, по сю пору в тавридском застенке суп на свиных ушах и хвостах хлебает – единственное, что дают, кроме воды пополам с уксусом.
Ахмет-хан безмолвствовал, смежив щёлочки глаз, и тоже, очевидно, вспоминая тот конфуз; после него между Тавридой и Москвой неприязнь натянулась донельзя, зазвенела от напряга, отчего цари в печали, а народы – в запустении.
Взяв со стола письмо, протянул послу:
– Вот, ответ Василию Грязному, вручи в руки! Яхши?
Ахмет-хан без лишних слов гибким движением смахнул бумагу за пазуху.
Больше не стал говорить о письме – сами вскроют, разберутся! – только напомнил, что с голого человека никак нельзя снять одежду. Спросил далее:
– А вот правда ли, что разбойник Кудеяр приходил к Ваське в каземат и принуждал его писать это глупое письмо? И где ныне Кудеяр? Он, говорят, в больших друзьях у Гирея ходит? Где он? У вас в Тавриде? Или уже в Царьграде, ошибочно именуемом вами Исламбул? Или где ещё? Говори!
Ахмет-хан смежил щёлки, высоко задрал плечи:
