– Хашиш? Еда такая, что ли, сарацинская? Сладость? – Услышав, что хаш – это снадобье из травы, от коего нега и радость в человеке поселяются, вспомнил: – А, вроде как зелёные шарики жевать? (Московская мелкая татарва воровала из мешков на базаре эти шарики, похожие на зелёную крупу, совала в рот, а потом целыми днями плевалась чем-то жёвано-зелёным.)
Ахмет-хан улыбнулся: нет, шарики – это насвай, для дурости. А хашиш – для мудрости. На Востоке все душевные раны лечат хашишем, а телесные – ханкой. Хашиш – это пыльца кеневир-конопли, растёт в Индии, Белуджистане, много ещё где:
– Вота тута! – Посол полез куда-то глубоко в халат и с гордостью выложил на доску упругий шарик с грецкий орех, небесно-зелёного цвета, запаха острого, пряного, терпкого, соснового.
Взял шарик и, открыв рот, сделал вид, что хочет проглотить.
Ахмет-хан взволнованно замахал руками: нет, нет! Нельзя! Плохо будет! Надо разделить на четыре части, поджечь и вдыхать дым!
– Что это, ладан или мирра, чтоб его поджигать? – недоверчиво переспросил, вспоминая, однако, что в Табасарани тоже жгли в чашах какую-то душистую траву, отчего становилось весело и спокойно на душе, и велел Ахмет-хану положить шарик на полку, где покоились мешочек с этой новой горькой кавой, медведь из белой кости, баночка с терьяком, серебряная птица, пузатые часы, снятые со Штадена, золотая коробочка с калом Будды и туесок со смолью из спермы оленя.
Ласковым кивком и движением руки отпустил Ахмет-хана:
– Иди! Буду ждать от тебя вестей! Да побыстрее! – проследил с завистью за неслышным уходом мягких татарских сапожек: небось теплы, изнутри мех, на пальцы не давят, особой выделки – таких в Московии не найти…
Крикнув в дверь стрельцам никого не пускать, прилёг отдохнуть.
Но, согревшись о кроля, в круговерти мыслей (рубины, кадки, волчевидый вурдалак Яхонт, роскошная шуба, дохлые птицы) не смог заснуть, мучимый лютым звериным любопытством – что Клоп выбил из колдунского слуги?.. За полдня мог многое выведать! Ох, как не хочется спускаться в подвал, а надо!..
Начал было отговаривать себя: куда тащиться?.. Рука поранена, ступеньки круты, ноги болят, в затылке – свербёж, от любого скрипа половиц, мелкого взвизга дверной скобы пронзительный перезвон внутри головы метаться начинает. Но любопытство пересиливало, и что-то властно и жарко вторгалось в уши: «Иди, смотри, слушай!» – и он был покорен приказу ангела-хранителя, невидимого нимба с глазами, кружащего вокруг него с первого мига извержения из материнского чрева в мир (Мисаил Сукин даже открыл ему имя его сторожа-херувима – Хи-Лекаб, охранник всех, кто родился в последнюю седмицу августа-серпня).
Вылез из-под перины, нашёл за иконой тряпицу с ханкой, спрятанной даже от Прошки. Запил один шарик остывшей урдой. Тихо одевшись в самое затрапезное, натянул на череп меховой чебак, прихватил посох и тайком вышел по чёрному ходу.
Миновав громадные, в два жилья, закрома с припасами, внезапно свернул к узкой двери и очутился на щербатой лестнице, ведущей в подвал. Знаком приказал онемевшим стрельцам помогать. Боком, одной ногой, по-детски, спускался, бормоча, что в аду, верно, лесенки поудобнее будут, чем эти, ещё в доматушкины времена выбитые. Хотя чему удивляться? Весь дворец – не что иное, как разросшаяся церковь с пристройками.
На последних ступенях пожалел о том, что припёрся в это вонючее пекельное место, где стоял душный запах крови, тухлятины и грязных тел. Но делать нечего – не тащиться же назад?..
В каморе, длинной, как гроб, за грубым столом сидят на колодах Клоп в раскрытой до креста красной рубахе, бледный доктор Ричард Элмс и Ониська без шапки, писарем. На столе – черниленка с пером, испещрённые буквами бумаги, свечи, кружки с квасом, калачи, нагайка в крови. По стенам висят обычные мужицкие нехитрые снасти: топоры, вилы, грабли, серпы. Если б не дыба, колодки и мясные крюки с потолка – можно за слесарный сарай принять.
При его появлении все вскочили, опустили глаза.
На соломе, сжавшись в смуглый комок, стоит на коленях курчавый Пак: лицо в синяках, из надорванного уха – струйка крови. С головы явно вырван клок волос. Рубаха порвана до пупка. Левая рука висит плетью. Но чёрные глаза смотрят осмысленно, хотя можно было ожидать, что после допроса Клопа индец останется без человечьего облика.
– Где Шиш?
Клоп ворчливо отозвался:
– С него пользы – как с моего кала пули! Услали в дом к колдуну проверить, правду ли этот курчавый облизьян говорит, что на чердаке у его проклятого хозяина ещё трупцы висят, сохнут, сушатся. – Доктор Элмс скорбно подтвердил кивком головы: да, динер Пак так сказал,
О Господи, час от часу не легче! Развели под носом людобойню!
Пинком согнал Ониську, сел на его место, резко отодвинул листы, спросил у доктора Элмса, зачем Бомелий всё это делает с трупами – не ест же их? Не из удовольствия же режет, свежует и солит? Что за сатанинские забавы? И где вообще Бомелий может быть – куда бежал? Тебе ничего не сказывал, случаем?
Доктор Элмс пожал узкими плечами (был худ и мал росточком):
