– Ну да, на север, куда ещё?! Клоп, выезжай во Псков, поднимай там всех на ноги, но чтоб Бомелий был пойман! Скажи им: если гадина не будет найдена, то я их Псков такой опале подвергну, что старое время светлым раем покажется!
– Слушаюсь! Бумаги дашь?
С помощью Шиша поднялся на ноги:
– Моего слова хватит! Езжай, бери хожалых, сыскарей, стрельцов! А этого обезьяна запереть, покормить, на цепь посадить, но не трогать. И на ухо ему примочки. И руку подвязать. Переведи ему: ежели он нас обманул, не в ту сторону послал – то утробную кишку намотаем на веретено, хе-хе!
Клоп поклонился, натянул кафтан, взял свою сопревшую в жаре до мокрой псины шубу и боком, с трудом умещаясь на ступенях, молча полез наверх. Шиш отправился за стрельцами, чтобы нести государя в келью, – взбираться по узким, словно для гномов, ступеням у того уже не было ни сил, ни желания.
В келье, изгнав всех, не помолившись, слепо полез под перину, радуясь, что сатанинские знаки оказались проделками людских рук, а не бесовских лап. Всегда бы так! Он-то думал, что ему грозят иные силы, что тягаться придётся с большими демонами, а выяснилось – это свои, земные, человечьи, хоть и колдунские, козни и каверзы.
Ворочался, выпил полковша сонного настоя, затих, но покоя не было.
Но каков иуда Бомелий! На словах был предан – дальше некуда, а на деле? Криводушник, перевёртыш, постная морда! Ладанка на вороту, шат на шее!
Хотя разве один Бомелий такой изменник? Повсюду предатели, ханжи, прихильники! Кишмя кишат! А худшие враги – не те, кто прилюдно клеветы с холмы араратские на нас взвергает, как собака Курбский, – тех мы раскусим и выплюнем, как ореховые скорлу́пы! А те худшие и первые враги, кто вслух на пирах, с чашей в руках, громогласно ратует за благо Руси, а на деле подкапывает под государя, обижает казну, неправдой и нечестием богатеет, наживаясь на живых и не брезгуя обкрадывать мёртвых! Кто обещает лечить – а калечит! Кто, будучи бесом, – ангелом прикидывается! И верно делают китайцы, когда у таких скрытых врагов принародно с головы волосья вместе с кожей сдирают. Дескать, полюбуйтесь на его истинный лик! Так-то! Походи с голым черепом – небось перестанешь гадить, подличать и красть!
Ох, неизлечимо всё это! Что мне, вожаку, с таким нелепым стадом делать? Как совладать? Я же не сторук и стоног, чтоб всюду успеть?! Устал тому несчастному святому подобно, что носил ртом воду на вершину горы поливать палку, воткнутую в сухую землю. Но его палка зацвела, а моя – всё никак!
Господи, кто же прав?.. Митрополит Макарий говорил, что надо смириться, что держава наша выпестована на безотлучные муки, ибо только через земные кровавые тернии обретается Царство Небесное. А Феодоська Косой кричал: чем бедней и забитей народ, тем больше он жаждет жить под тираном, надеясь и уповая на него, ища у него защиты и не понимая, что именно тот, кого все считают заступником и защитником, и есть главное зло, как вот нынешний московский Иван Кровопийца.
«Он, кровосос, Ивашка Кровавый, и никто иной, есть всему злу соединитель!» – вторят Феодоське иные дурачки, того не понимая, что если одного тирана убрать, то сразу дюжина новых появится… Да и как без этого? Если только через муки земные обретается Царство Божие, то должен же быть кто-то – палач, касаб, мучитель, изверг, – кто эти святые муки в народ всаживать будет, помешивать?.. Вот он я, явился Божьим изволеньем, а не человечьим хотеньем!.. А вы как хотели – чистенькими, без пыток и крови, в Божье Царство тихонько пробраться?.. Не выйдет! У меня для всех – одна вера, мера, вес, а своих холопов мы вольны казной жаловать, вольны и казнить, ибо слова «казна» и «казнь» – одного поля ягоды… Нет и не было у меня иного промысла, кроме служенья Богу и истребленья врагов Руси!..
Вдруг оцепенел, зажмурился: что-то холодное, скользкое ползло по лбу!
Душа съёжилась в трепетную тряпку: «Смерть! Слепа, холодна! Щупает костяшками – тот ли, кого надо брать? Господи, помилуй, не дай умереть без исповеди, уйти без покаяния!»
Влажное и мерзкое упорно, по виску и щеке, затекло за ворот ночнухи.
С хрипом схватился за скользкий комок. Лягушка!.. Лягва!..
Отбросил с брезгливостью. Отдуваясь в онемении – будто голова снялась с тела и летит сама по себе куда-то. Лягва? Живая? Откуда тут? Что за морок?.. Но вдруг вспомнил: да это из неудачного подарка, что Ахмет-хану всучить хотел!.. Стрелы, птица, мышь… Мышь удавил, а лягва живой ушмыгнула!
Из угла неслось тихое чавканье.
Выглядывая из-под перины, сощурив глаза, при лунном свете разглядел: кроль Кругляш, встав на задние лапы, пожирает лягву, зажав её в лапах, прядая ушами от жадности и растягивая спинные крылья от удовольствия.
– Господи! Что за напасти! Прошка! Бирка! Шишка! Сюда! – крикнул без сил, но скоро, не дождавшись никого, сморённый страхом и волнением, свернувшись, как плод во чреве, утих под чавканье кроля и стук сторожевой колотушки…
