– Золотом сыт не будешь… – проворчал, но решил так: – Ладно. Поглядим… За погляд денег не берут, дураки сами отдают… Вы всё посчитайте, выкатите мне на перечень, а то так, с бухты-барахты, негоже дело начинать!
Биркин, привстав, поклонился:
– Будет исполнено! Вычислим в рядную запись. Барыши и расходы подобьём. Кому и за сколько продавать – прикинем. Как везти, охранять – обдумаем, – а сам что-то вполголоса шепнул Строгонову. Тот спохватился, полез под скамью, вытащил два ларца из яшмы и малахита, с золотыми углами и затворами, встал, с поклоном поставил их на стол:
– Это, государь, от твоих верных слуг Строгоновых!
Отложил шаньгу (все мало ели, а Строгонов вообще стеснялся при царе чего-нибудь касаться, а тем более жевать). Утёр руки о столовую тряпицу:
– О! Красивы! Лепы! Добро! По душе!
Биркин засмеялся:
– Отвори – ещё красивее будет!
И правда – ларцы были полны самоцветов! Камни – девственны, свежи, крупны, рогасты и угласты, отчего кажутся ещё весомее, внушительнее.
– Ну, порадовали, голуби!
Проникнув пальцами вглубь ларца, принялся ласково ворошить камни. И вдруг сквозь радость от подарка ощутил глубокую занозу горькой мысли: а где его камни, книга «Апостол», самородок? Где Арапышев с проклятыми разбойцами? Почему Нилушку никак найти не могут? Но, погружая пальцы в прохладный перестук камней, утих, чуя, как токи от камней проникают по рукам в тело, растекаются по членам, доходя до самого сердца и омывая его трепетным теплом.
– Спаси вас Бог! Хороших, добрых людей ко мне привозишь, Родя! Всегда бы так! И Угрь-парсунщик, тобою в Вологде подобран, зело нужен! Будет в Приказе сидеть и с каждого просителя парсуну писать, для порядка и верности.
Биркин глубоко поклонился, приложив руку к сердцу: служу государю и державе на совесть, на все силы! А парсунщик ещё говорил ему в вологодском трактире, что может подписи людей сверять и понимать, где подделка, а где правдивая бумага, даже показал, как надо делать: на подлинную подпись прозрачную бумагу наложил, срисовал на неё, а потом эту прозрачную бумагу на другую подпись наложил и сверил: совпало или нет? И более того – тем же макаром Угрь может не только подписи, но и целые письма сверять, буковку за буковкой, ну и сам подделывать подписи и почерки может, ясно дело.
– И рассуждает так здраво! У кого, говорит, почерк острый, угольный, как пики, тот и нравом крут. У кого буковки на бок валятся – тот и сам ленивый тюрюхайло. Мелки буквы, друг на дружку налезают – жаден. Широки буквы – мот и гуляка. Только для всех этих сверок и проверок много прозрачной бумаги нужно, а где её взять? Она только во Фрягии есть…
Недовольно остановил его:
– Не хочу нойные жалобы слушать! – но Биркин успел смело ввернуть:
– Я к тому говорю, что свою бумаговарню открывать надо. И не только. Надо стеклодувное дело ставить, а то всё закупаем у фрягов. А ну война? Без стекла останемся? Да и зачем? Не выгоднее ли своё иметь? Вот на Черниговщине гуты[184] построили, бутыли, баклаги, рюмки, банки, стёкла окончатые, мозаики делают, не только себя, но и окружно лежащие земли снабжая и большие выгоды с того имея. Ведь выделка стекла дешева: песок, сода, известь, печь – и готова стеклодувня! Ну, и крепкие плючи[185] да умелые руки работников, без них никуда…
Уже резче прихлопнул рукой по столу:
– А кто эти плючи и руки кормить-поить должен? То-то же! – и обратился, уже ласковее, к Строгонову: – Чем могу вам помочь? Что от меня надобно? – на что Строгонов смущённо замялся, а Биркин опять пришёл к нему на подмогу:
– Им бы, государь, твой запрет на вербовку и наём новых козаков снять. Бойцов не хватает. (Служивых людей после опришни мало осталось, хотел добавить для верности, но вовремя прикусил язык.)
Недовольно поджал губы, поморщился, прикидывая, чего ради Родя так за Строгоновых ратует – не подкуплен ли, часом, их интересы лелеять? Опять эти козаки! Сколько от них худого было! Потому сказал, отодвигая ларец:
– А помнишь ли ты, Максим Яковлевич, какая невзгодная замятня случилась из-за этих клеймённых голодранцев у меня с вами?.. Ладно. Дело старое. Прошлое забудь, вперёд распространяйся! Если возьмёте на себя полное содержание этих разбойных стервецов вместе с семьями – берите, мне не жаль, хотя у них и семей-то, поди, нет, у голи перекатной, собак кровавых. Ваше дело. У вас денег поболе, чем у меня, почему не взять? Хозяин – барин! Только берегитесь, чтоб они вам в одну ночь глотки не перерезали! Из казны ни на них, ни на их семьи ни копья не получите, а грамоты дам. А лучше всего, если вы до самого Кучума как-нибудь, тишком да рядком, доберётесь – и того, кинжал в глотку… – Понизил голос, рубанул рукой в воздухе. – Пора ему в новое тело переселяться – очень уж надоел! Упрям зело. Не даст нам покоя, пока жив будет.
