Да и как забыть? То был рай! Черноволосые существа с гибкими сатанинскими станами окружали его, не знал, куда смотреть, за что браться, кого хватать… Неужели на Востоке все такие красавицы? Чёрный огонь из глаз так и прыщет, ножом режет, а в голубизне очей наших северных баб всё тонет, мягчеет, тухнет. Наша баба даёт с собой что хошь делать, а сама как бревно лежит, иной раз неведомо, жива ли ещё, а те южные чертовки неугомонно лебезятся и милуются, и тормошат ласками, и шуруют вкруг тебя, как змеи, обвивают, ублажают, не захочешь – мёртвого разбудят! Очи бездонны, а кожа – с нежным пушком, как на тех сладчайших розовых персиянских яблоках, коими угощали его. Да, потом вспомнит он этих дев, когда приведут ему на показ будущую жену – княжну Кученей Идарову, дочь кабардинского князя Темрюка, ставшую его женой Марией Темрюковной, – вот как запали в душу те чёрные чертовки!
– А еда там – куда знатнее нашей! И остра в меру, и жарена умело, и терпка, и пропечена, и приправы знатные, а снадобий всяких – пропасть, отчего зело душисто всё! Шафран растёт, что у нас полынь! Мушкат и кардамон не в золотниках, а в бочонках отвешивают! Икры всякой полно, а осетров и белугу едят, как у нас карасей, даже нищие ханыги себе купить могут. Я-то думал, что осётр – царская рыба, недавно повара Силантия чуть головы не лишил за съеденный кусок, а у них там, в Табасарани, она дешевле плотвы идёт, про икру уже и не говорю…
– Чудеса! – Биркин и Строгонов слушали, открыв рты.
Да, табасаранцы постарались принять царя на славу: то и дело заносили в шатры дивные диковинные яства вроде жареных быков, внутри – телята, в них – ягнята, а дальше – куры. Даже приволокли на огромном блюде целого верблюжонка, чтобы московский царь мог отведать сие лакомство, запечённое с гранатом, курагой и черносливом, причём верблюжье муде было с молитвой отсечено и подано муфтию, глаза вырезаны в угощение имаму, хвост достался муэдзину, после чего князь Абдул-Мехмет шашкой залихватски разнёс верблюжонку череп, дабы угостить царя печёным мозгом, что и было сделано, причём вместе с кушаньем была преподнесена и сама знатная шашка – своей, горной закалки, не уступающей ни дамасской стали, ни персидскому клинку. Оказалось, табасаранцы уже века куют особое оружие, чеканят посуду, работают зернь и скань, а самые искусные мастера живут в горном гнезде Зирихгеран, где все роды издавна заняты этим делом.
– В иных местах они известны под именем зирихгеране, по-персюцки «кольчужники». И так истовы и усердны эти мастера, что диву даёшься, словно и не мохаммедане вовсе! Таково-то люди живут!
Биркин и Строгонов только качали головами: надо же! Мы думаем, там дикари, горные чукчи, а там – вон оно что! Биркин даже предположил: если в Табасарани подобные великие дела творятся, то что же дальше на юг, в Иберии, будет? Рай земной?
– И нам бы не помешало оружейное дело у себя завести, – добавил.
Усмехнулся:
– А чего налаживать, когда уже есть? Бери всю Табасарань – тогда и этот Захербаран со всеми потрохами и мастерами твоим будет! И ясак брать с них поштучно, с работы! И купцов с разных мест в Табасарани полно́, и торговля идёт бойкая, на базарах всего навалом, отчего их головной град Дербент, зело древний, богат и знаменит на весь Восток!
…Да, Дербент не только богат, но и красив. И купален, и караван-сараев, и балчугов, и домов замысловатых, и всяких башен, и лавок с коврами полно, и мечетей много, а в одной, сказывали на ухо, даже хранится прядь волос пророка Мохаммеда. Загорелся поглядеть, но полковые владыки отговорили, не пустили: негоже-де великому христианскому царю поганить себя входом в столь богопротивное место. Тогда они с Малютой тайно сбежали в жаркий полдень. Прокрались в мечеть, но внутри было весьма бедно: стены голы, потолок пуст, только вышивки с чёрным кубом висят. За пару монет отрок в рубахе до пола дал посмотреть и даже потрогать волосы пророка, хотя Малюта ворчал: «Не трожь, ты царь!» – и хватал за руку, а он не только потрогал, но и незаметно стащил прядку (потерянную в тот же день, когда хвастался ею на пиру). А назавтра пришло наказание: до кости умудрился порезать руку, когда, напившись с похмелья мутноватого арака, решил саблей, одним залихватским махом, разрубить пудовый арбуз, что был притащен самолично пыхтящим от натуги князем Абдул-Мехметом. Увидев это, Малюта зарычал: «Я ж говорил! Нет, нужно во всяку падаль персты вкладывать, аки Фома-неверя!» – а без вины виноватого князя вышвырнул пинками вместе с его арбузом. Да не успокоился – догнал по лестнице, арбуз изрубил топором и хотел было уже приняться за князя, но того спешно уволокли и увезли (поперёк седла) князевы кунаки. Малюта швырял им вслед камни и орал: «Абдул, чёрт тя надул! Гачаг[187] – Христу враг!»
Биркин и Строгонов слушали, время от времени пощипывая калачи и дивясь. Потом спросили, есть ли там что-нибудь, кроме мечетей, – ну, церкви или другое.
Усмехнулся:
