А этот с Биркиным, строгоновский внук, на лицо хорош! Тих да пригож, как всякий, кто своё дело делает и в чужое не суётся, не подсиживает, не суетит. И род уважаем, хоть и купецкий. И за веру крепко стоят. Их давний предок, татарин Бохадыр, был выеждей из Большой Орды к князю Дмитрию Донскому, принял крещение под именем Спиридон, храбро воевал, но был ранен и взят в плен татарами, кои пытались заставить его обратно отвильнуть от Христа, но он – ни в какую, за что и был изрезан татарами из своего рода в строганину, в мелкие кусочки. А внук того мученика Спиридона – Лука Кузьмич, – будучи мытарем в Двинской земле, в чёрный день, лет сто назад, продал всё своё добро и собрал складчину с других, чтобы выкупить из плена великого князя Василия Тёмного, чего ему Рюриковичи никогда не забудут. Не будь Луки Строгонова – пресёкся бы род.
Видя, что слуга тащит затасканную рясу, крикнул:
– Сам хандрыга – а я не таков! Куда я в дранье к эдаким у́харям? На Строгонове шуба почище моих, Биркин тоже хлыщ и гоголь! Неси из тех кафтанов, что для послов, а не выношенное старьё!
– Да куда, зачем такое? – Прошке было лень тащиться в закрома.
– Исполнять, гадина языкатая, не то в бочку суну, крышкой заверчу – затекай там до Страшного суда! И крест с яшмой, Строгоновыми даренный, ищи! И часовьё золотое с полки сюда неси!
– Ясно-понятно… Сапоги тоже поновее да покрасивше? – с лукавинкой спросил Прошка, зная ненависть царя к новой обувке, – и не ошибся, услышав: нет, сапоги пусть старые, шишки ступать не дают, ох, Господи, всю бы державу отдал за кусок здоровья, так нет же, никто не желает меняться, и неизвестно ещё, кому легче и счастливее живётся – болезному царю или здоровому небораче[182]?
Переждав, Прошка посоветовал, втирая царю в затылок душистую мазь на миндальном масле:
– А к жидам пойди! Они уж тебя трупной мазью оживят, омолодят! Здоровье у жидов продаётся!
Всполошённо уставился на слугу:
– Уже разнесли по слободе? О Господи! Уже раззвонили? Ну, дребезги, я вам языки поотсекаю и псам выкину! Кто сболтнул? Шиш?
Прошка был снисходителен:
– Не. Ониська по секрету сказывал. Он сам не свой вчера возвернулся из пыточной… Он, бедненький, настоящего-то не видывал, как мы, – приосанился слуга. – Жиды, говорит, а у самого глаза как плошки, из христиан мазь варят…
Засмеялся – опять жиды виноваты!
– Да не жиды, а немцы! Бомелий разве жид? Дались вам эти иудородные!
Уже одетый, проглядел росписи строгоновских отчётов. Десять лет назад Строгоновы получили за Яиком безграничные владения без налогов, хотя права на серебряные, медные, оловянные и всяческие руды были оставлены за престолом. А также Строгоновым было поручено следить за иноземными купцами (коим была запрещена торговля в розницу, только оптом) и охранять, а где можно – и продвигать границы Московии на восток, для чего были возведены две главные крепости – Конкор и Каргедан – в защиту от ногаев, башкир, ненцев, хакасов.
Для охраны крепей был нанимаем беглый разбойный сброд с Дона, козаками именуемый. Из-за этих-то козаков и возникла как-то немалая злобная пря между Строгоновыми и Думой: бояре были недовольны, что наглые купцы целую армию этих разбойников вооружили – такое себе только государь позволить может, а не выскочки-купчины! Где это видано, чтобы в державе два войска было! А ну эти козаки, кем-нибудь подбитые, повернут палаши против престола – что тогда?.. А Строгоновы отлаивались, что, мол, они этим козакам полный кошт и обиход платят, в кулаке их держат, те много хорошего для государя и державы делают, новые земли воюют, а старые боронят от врагов… И правда, на деле, а не на словах Строгоновы показывали своё смирение, преданность, верность, нужность, посему их оставили в покое – «до поры до времени», как сказано в приказе.
Выбрав лёгкий домашний посох, нацепив сверх яшмового креста золотое немецкое часовое яйцо, захватив дела, привезённые Биркиным, спросил у Прошки, метена ли малая трапезная – она долго пустовала, грязна небось.
– Власий мёл, говоришь? С Власия какой спрос и толк? С него, столетнего, с самого на пол больше волосьев спадает, чем он смётывает… Всё никак на печь не уберётся, а пора бы!.. Не будь он верным слугой матушке – давно бы погнал!
С помощью стрельцов начал спускаться в малую трапезную, где за столом была дюжина мест, и они часто во времена опришни играли там в «чёртову дюжину»: кто опоздал – будет тринадцатым, Иудой, ему желание исполнять. А желания бывали витиеватые, под вином затейливые: пойди ухо от татарина принеси! – приволоките сюда бабу, пусть снасилит! – отруби саблей башку барану! – голым муде на огонь садись!.. Как-то раз Федька Басман даже царя иудой назвать умудрился, за что и был огрет нагайкой до крови, что, однако, он зело любил.
Биркин и Строгонов, сидевшие на лавке вне стола, вскочили, бросились к руке. Кивнул Биркину, а Строгонова обнял и поцеловал, чем удивил (всем известно, что царь мало кого поцелуем жалует и к себе ближе, чем на вытянутую руку, не подпускает).
