А может, королева искренне не желает идти замуж, навидавшись того, что её тятенька Генрих со своими жёнами и полюбовницами творил? Ещё бы! Король Генрих был зело суров, женился шесть раз, половине жён головы посносил, половину в монастыри упёк. Вот и боится Елизавета, что и с ней будущий муж, злой тартарский царь Иван, так же поступит, если за него сдуру замуж пойдёт или по глупости к себе жить пустит. И зачем ей дикий Иван, когда вот герцог Анжуйский по́лы её платья жуёт, у Габсбургов головы от менуэтов кружатся, а король Магнус из своего дурацкого Попенгагена ей целый бот с золотом отправил, сватаясь? Вот дурачок! На аглицкой королеве жениться мечтал – вместо того получил от нас в жёны сопливицу Марию Старицкую, с глаз долой!.. Ох, хитра Елизавета! Недаром её при дворе «рыжая Бесс» за глаза кличут. И вправду бесовка!
Влез Прошка, спрашивал, какую рыбу готовить – карпов не привезли, телеги в дороге застряли, ни в какую.
– Биркина спроси. Урды неси!
…Письмо, посланное с Андреем Совиным, осталось без ответа. Письмо, даденное Антону-толмачу, пропало. И последнее письмо, что через Шабтая передать хотел, тоже сгинуло, вместе с камнями, золотой книгой, самородком! Что за напасти! Так и не лепится ничего путного из этой Англии, хотя треть казны на Соловках лежит готова к отправке, а однорукий мастер Ёб в бухте святого Николая вовсю дредноут строит…
Ох, Господи милосердый! Тяжела моя ноша! Не по силам тянуть этот крест! Покоя прошу! Но не ропщу: болезни, чирьи, голод, моры, пожары, бунты – всё душу закаляет! Знаю, тяжкие дни посылаются, дабы человече не забывал о терновом венце, коим был венчан Иисус!.. И бака Ака часто говаривала: чем хуже – тем лучше, сильнее будешь!..
Сунулся Ониська: воду для пропарки с можжевеловым или рябиновым духом готовить? Прошка принёс ковш с урдой, отлил в кубок, подал.
Отпив несколько увесистых глотков, скинул подушку, улёгся навзничь, растянулся пластом, чтобы почуять, как блаженное тепло растечётся из пупа, забористо проникая во все по́ры, защекочет в теле.
Вспомнил: собирался же старуху, баку Аку, навестить – давно не слышно от неё ничего…
Последняя поездка к баке Аке была, когда ещё в Александровой слободе орден опришни разгорался: щуки в пруду отъедались до белого жира трупами тех царепродавцев, кто в большой заговор замешан был. А замешаны были все главари: и Ивашка Воротынский, и Васка Куракин, и Морозов с сыновьями, и окольничий Петруня Зайцев, и псковский игумен Корнилий, много ещё кто! Задумали, злотворцы, царя через подкуп кухарей ядами и отравной гнилью извести! И даже успели кое-чего сделать, но вовремя открылось. Надо было срочно ехать к баке Аке за снадобьями от яда, а уж после с боярскими выползнями разобраться сполна.
Отправился тогда с двумя дюжинами стрельцов в городишко, где было дано баке Аке и её маломощному сыну Ивану тайное пристанище.
Прибыли в темноте. Оставил стрельцов за две улицы, а сам, один, с мешком подарков, завернувшись в неприметный мужицкий тулуп и спрятав голову под черкесским башлыком, подарком жены Темрюковны, незаметно пробрался к нужному дому, заглянул в окно: бака Ака сидела за столом, перед ней – гора яблок, резала их на дольки и кидала в таз. В косынке по брови, вся в чёрном – словно всю жизнь на смерть собирается!.. И худа стала!.. Изморщинилась вся!..
Вошёл тихо, схватил её за плечи, испугал и, пока она охала и ахала, поцеловал в мятые щёки, вдыхая родной запах.
– Одакле ты, босята бесёнок? Радост! – обрадовалась бака Ака, вытирая о себя руки; откинула башлык с его головы, поцеловала, пошла запереть дверь от прислуги, крепкой девки (та спала без задних ног в сенях, не слыша прошедшего мимо царя).
В горнице натоплено. Скинул тулуп.
Старуха одним глазом (второй был сер от бельма) стала его оглядывать, водя головой вверх и вниз, с восхищением приговаривая:
– О, красавец! Царь стае! У! А был момак сопливец!
Спросил, как её сын, ущербный дядька Иван.
Бака скорбно склонила голову:
– Спити. Всё время спити. Ютро просыпае – по обеде засыпае понове! Сонливый жукарь его кусае! – объяснив далее, что князя Ивана, видно, сонный жук укусил – дрыхнет всё время, просыпаясь только поесть и на поганое ведро сходить…
Махнул рукой:
– Хорошо хоть под себя не ходит. А так – пусть спит. Спящий докук не творит. Всё равно с него пользы – шиш… Вот, привёз тебе… – Высыпал из мешка гостинцы – пироги, сахарные обломки, ткани штуку, а кошель с монетами дал в руки. – Смотри не потеряй, как в прошлый раз, – на девку подумала, а сама под лавку уронила.
Бака кинулась целовать его руку, но он сам ухватил её за сухую ладонь:
– Ты одна осталась от кровной родни – других нет никого! Сиротой родился – сиротой помру!..
– Я бескончаемо живе. Како деци твои?
Дети здоровы. Но ему нужны травы против яда. Какой яд был? Точно не известно: или отвар из мухоморов, или сухой змеиный порошок, или ртутный камень. Повара под пытками называли то одно, то другое, то третье, что им в кухонную утварь втирать якобы приказано было для медленной травли.
