И, отбросив колебания, рассказал, что кроль каждую ночь вылизывал ему елдан и этим избавил от болезни.
Доктор Элмс завёл глаза под брови, покраснел донельзя. И уши бы заткнул, да невозможно себе позволить: надо слушать, как варвар-царь рассказывает, что этот кролик – на самом деле не зверёк семейства хвостатых, а ангел свыше для исцеления елдана, что лизания сии были весьма приятны и бабским ни в чём не уступают, если не превосходят…
Когда доктор Элмс рискнул, наконец, скосить глаза на ангела, то увидел, что зверёк неимоверно распух, еле дышит.
– А… А… – только и мог показать рукой волнистые линии.
Понял без вопроса:
– А толст и жирен потому, что в него моя болезнь переползла! Теперь он болен, а я здоров!
Тогда доктор Элмс, усмотрев в этом какой-то просвет, сказал, что если зверёк болен, то его надо удалить:
–
Плюхнулся на постели, застыл. Удалить? Ангела?
С одного вида – как можно убивать ангела-спасителя? С другого – еле дышит уже, доктор прав! Но как? Зарезать? Забить? Выпустить к другим кролям? В лес? Ох, новое горе навязалось!..
– Тигру давать! – некстати пошутил Элмс, но получил за это гневный взгляд и резкие слова:
– Я тебя лучше Радже отдам, чем его! Ангелов тиграм не суют! Ладно, это одно дело, а тут другое… Сколько времени тебе на очистку Бомелиева логовища надо? Куда яды выкинуть? Куда падаль в бадьях деть?
Доктор Элмс сказал, что, по его разумению, всё вместе – яды, бочки с человечьей нарубкой, трупцов с крюков – надо поместить в железные лари и закопать где-нибудь подальше и поглубже, это будет самое верное.
– Что ж, неглупо… Может, и его туда сунуть? – мотнул клокастой бородой на кроля – вид разбухшего полудохлого зверька стал вызывать отвращение.
Тут заглянул в дверь Биркин.
– Государь, царица к отъезду готова!
Остолбенел:
– Как это? Откуда? Отъезд? На завтра же сговорено?
– Нет, на сегодня. Ты сам вчера приказал: пусть, мол, завтра едет, а праздник Михаила-архангела на новом месте празднует, так лучше будет…
– Аха-ха… ну да… сказал… – Поспешил к окну – обоз из пяти саней стоял перед крыльцом. Что ж, так лучше, обошлось без последнего разговора… – О Господи! Иду! Прошка, Родя – одеваться! Даже вымыться не дали! – посетовал, попутно отпустив доктора Элмса дальше разбираться с ядным мусором.
Прошка снял с царя ночнуху, подал свежую рубаху, помог натянуть портки. Биркин с Ониськой стали напяливать опашень.
Дёргался, утирал слёзы, всхлипывая и бормоча, на кого его бросает любимая жена, как он останется теперь без семьи, совсем один на свете, агнец средь волков!.. Бог не даёт даже крупицы простого счастья, ведомого каждой белке, а только гонит от горя к горю!..
– Аха-ха… О Господи!.. Что это, уже сей же час едут?.. Как это?.. А я думал – позже… Шубу!.. Любимая жена, на кого бросаешь?.. Ну, в добрый путь!.. Вы туда, и я за вами! Вот свою паскудную поклажу сложу – и готово, инок Иона прибыл как обещано! Шапку! – Судорожно схватил с полки серебряную птицу на яшме, сунул в кису, вытащил что-то из сундука, спрятал туда же. – Готово!
Начали сводить по ступенькам: снизу расставляли руки, сверху придерживали под локти, под мышки. Так оказался внизу, сошёл с крыльца на снег. Стоял, придерживая шапку завязанной рукой, не в силах унять дрожь, установить посох, смотреть на то, что перед глазами.
Биркин отошёл к головным саням, стал что-то говорить царице. Та кивала, не поднимая глаз и поправляя медвежье покрывало – под ним на раскладных постелях, едва видная из-под платков, лежала дочь Евдоксия.
Во вторых санях, среди узлов и тюков, видны безрадостные лица приживалок – княгини Марьи Борисовны и её уродок-племяшек, коих никак замуж не вытолкнули. Дальше в двух санях навален скарб. Обоз замыкает кибитка со стрельцами.
Защемило сердце. Скольких кровинушек он лишился!.. Бог даёт, но Бог и забирает, да иной раз так рьяно, что диву даёшься: зачем Ему надо было сына Дмитрия в мир выпускать, чтобы в двухлетнем возрасте утопить?.. Василия родить – и убить вмиг?.. Дочь Анна скончалась годовалой, хорошо хоть окрестить успели!.. Дочь Евдокия от Анастасии тоже преставилась в два года!.. Эта дочь Евдоксия обезножила… Господи, неисповедимы пути Твои, неизъяснимы замыслы!
Съёжившись, вобрав голову в плечи, подковылял к саням и, кряхтя и сопя, стараясь не смотреть на жену, наклонился к дочери, поцеловал в холодную щёку, протянул серебряную птаху:
– Вот, милая, играйся… Птаха на дубу живёт, птаха песенку поёт… О Господи! Ключик в задок… Заводной язычок…
Прильнул к бледному личику, стал целовать глаза, кривоватый ротик, висок с синими прожилками.
Жена заплакала. Биркин отвернулся. Возницы стояли, поснимав шапки и уперев глаза в снег. Дворня притихла, с крыльца неслись всхлипы и скулёж.
Показалось, что дочь тихо ответила ему: «Спаси тя Бог!»
Спохватился, заёрзал в кисе, выволок тряпичную куклу, стал всовывать её в безвольные холодные ручки:
