Ко мне казанцы и астраханцы оттого прибились под крыло, что я их веры не трогал: в Аллу веруете – ваше дело, корячьтесь на четырёх костях. Но если хочешь в Москве жить и царю служить – прими нашего Христа! Нет – сиди на минарете и кукарекай каждое время, петух в чалме, мне-то что?.. Или тихо где-нибудь на городских обочинах, в шатрах раскладных, молитесь, не жаль. Но на Москве мечети строить не позволю! И муллам визжать не разрешу – не пристало христианским ушам сим диким взвизгам внимать, да ещё по пяти раз на дню! От них мороз по коже дерёт! В Табасарани чуть не оглох, хотел запретить, да полковые попы отговорили: это-де их вера, пусть себе, не след их бунтовать, чего доброго, кинутся на нас и порубят секачами. Мы с мохаммеданами дружно жить должны, они нам не опасны, их аллахову веру наши люди никогда добровольно не примут.
Да, правы попы, веротерпие – великая мудрость! И Чингисхан свои орды тем держал, что и сам веротерпим был, и того, кто против чужой веры вякал, тут же под топор пускал. У Чингисхана в его «Яссе» всего десять заповедей было, да все со смертным исходом. Бросил друга на поле боя – смерть! Бежал с поля – смерть! Скрыл от царя добычу – смерть! Грабил до разрешения – смерть! Прелюбодеям – смерть на месте! Дал кров беглому рабу – смерть! Лжесвидетельствовал – смерть! Воровал – смерть неминучая!
Сам Чингисхан, по словам Мисаила Сукина, веровал в Бога Синего Неба и Мать-Землю, часто повторял: «Как один бог правит на небе, так один царь правит на земле! И этот один – я!» – и приносил в жертву своему богу Тенгри целые города, сжигая их дотла с людьми, ибо был уверен, что богу нравится запах палёной человечины.
Однако была в «Яссе» одна странная, непонятная заповедь: «Под страхом смертной казни запрещено стирать бельё и купаться в проточной воде во время дождя». Никак раньше понять не мог, чем хану не угодили воины, стирающие бельё в дождь, пока Мисаил Сукин не объяснил: как-то раз войско великого хана, реку завидев, кинулось купаться, как вдруг с чистого неба грянула чудовищная гроза и всё войско было единовременно убито молнией, ударившей в воду, а Чингисхану с горсткой немытых нерях пришлось кое-как самому добираться до Каракорума и всю дорогу слушать, как уцелевшие нукеры ликовали, повторяя старую поговорку: «Кто смывает с себя грязь – смывает счастье». Так-то Бог через убой войска наказал Чингисхана за какие-то грехи. Против Бога законов не напишешь – Он есмь и закон, и судия!
Да, это так. Если Господь задумал человека наказать – то накажет, хоть ты сотню заповедей напиши, хоть купанье в воде, хоть катанье по берегу запрети!.. Ты купанье запретишь – а Он во все казаны с пловом яду насыплет, и опять в войске ни одного живого!.. Ты плов запрети – а Господь кусачих мух напустит, и опять повальная смерть!.. Ты от мух как-нибудь загородись – а тут уже холера с чумой, верные работницы, поджидают!.. Так-то с Господом споры водить!.. Никому не обмануть Всевышнего!..
Об этом и думал, сидя без сил на постелях и с вялой брезгливостью тыча посохом в недвижного распухшего кроля, пока слуги готовили ночное питьё.
– Так и лежит? – со вздохом кивнул на Кругляша.
– Его надо на помойку выкинуть, – сказал Прошка, зло пнув ногой кроля. Тот не шевельнулся. – Мало заразы у нас? Ещё не хватало!
Подозрительно переспросил:
– Какая это у нас зараза?
– А Бомелиевы бадьи? А трупцы? Вся слобода об этом трещит: царь-де с лютым немчином ночами людей резал и ел…
Но это не беспокоило – мало ли судачат всякого? Всем рты заткнуть – один в пустой тишине останешься…
Вдруг из дверной щели раздался частый, словно заполошный шёпот:
– Государь, государь! Арапышев со Скуратовым прибыли. Тебя видеть желают, по срочному делу.
– Чего? Сыскари?
В дверь просунулся Шиш:
– Арапышев со Скуратовым, говорю. Два возка добра привезли! И людей! С мешками на головах!
Заволновался:
– С мешками? А кого? Зачем?
Шиш выпучился, пожал плечами, поджал губы:
– Неведомо. У Скуратова же не спросишь, кого привёз? Себе дороже! Какие-то люди в санях сидят, на бошках мешки чёрны! И охраны верховой куча!
О Господи! Что ещё за напасть? Мешки, возки, охрана? Сыскари – не те птицы, чтобы просто так ночью являться! Что-нибудь важное приволокли.
– Пусть ждут! Давай чёботы! Урды подай, в ковше на столе!
Полусонный Прошка начал с ворчаньем стаскивать с крюков одёжу:
– Чего давать? Кафтан? Рясу? Да куда из постелей? Пусть ждут до утра, невелики птицы!
– Молчи. Домашнюю рясу давай, тёплую… И скуфью на меху. Посох.
Одеваться было весело – раз сыскари тут, значит какая-нибудь удача. С пустыми руками под праздник не припёрлись бы, это как пить дать… Ох, жизнь – качели! Думаешь – вверху паришь, ан нет – уже вниз летишь! Думаешь – на самый низ повален, а тебя уже Силы Небесные ввысь взвергают! Непостижимо сие! Только повиновением можно выжить, а никак не своим земным хотением и ножным топотаньем, Бога-то топотом не испугать!
