Пока одевали, слышал из-за дверей звон, скрипы, сдвиганье, приглушённые голоса, звуки поставляемых на пол каких-то тяжестей. Это ему не понравилось: «Что замышляют?» – но пересилил себя, оттолкнул Прошку и осторожно выглянул в щель.
В предкелье на лавках сидят Арапышев и Третьяк Скуратов. Вид усталый. На полу около Арапышева – два здоровых ларя. Между ними – деревянный шкатун[215] в размер гроба, но с крышкой на замке. Возле Третьяка – сундук. Второй сундук с коваными углами затаскивают слуги. Лица сыскарей спокойны, руки на столах, глаза не бегают, стрельцов не видно. Можно идти.
При его входе оба дьяка Разбойной избы встали, обнажили головы и молча поклонились в пояс.
– Давно меня не навещали мои соколы! Я уж заждался! Забыли меня, сирого и убогого! Бросили на произвол, как Бог кинул Иону во чрево питоново… Или, думаю, на чужу отпали, чего доброго, а? Вы это куда собрались, с поклажей-то? – стукнул посохом по сундуку. – Что такое? Переезжаете куда на ночь глядя? Не человечьи ли останки мне привезли? Шишиг каких-нибудь лесных? Шкатун что-то очень на гробину смахивает! – вдруг всерьёз забеспокоился, перебегая въедливыми глазами с одного лица на другое: не припёрлись ли его прикончить и в этот ящик заколотить? Им это пара пустяков, особенно для Третьяка: всадил нож в сердце – и готово! Третьяк один всех охранных стрельцов перебьёт, ну а Арапыш петлю на шее как-нибудь уж дотянет!..
Но Арапышев был спокоен, весел, чист глазами. Третьяк тоже не подавал вида тревоги, дёргался в меру – то руку трехпалую к уху невпопад поднесёт, то глазом мигнёт без дела. От шуб их несло прелой пылью.
– Что тут? – уже нетерпеливо ткнул посохом в шкатун.
Арапышев встал на колени, стал ковыряться в замке. Открыл. Бережно отвернул белую холстину, обнажил серебряные доспехи с золотыми наплечниками.
– Это, государь, кольчатая броня, коя вместе с другим добром, – Арапышев пристукнул поочерёдно рукой по ларям, – обнаружена в воровском схроне, мною открытом.
– Что за схрон? Какие воры? Говори яснее! – не понял, любуясь блеском металла и проверяя посохом, ходит ли налобник на шлеме.
Арапышев преданно уставился в глаза: если государь изволит помнить, им, Арапышевым, было открыто дело о воровстве на подворье у князя Масальского, где воры хитро опоили сонным зельем слуг и вынесли из дома всё ценное.
– Так вот, воры изловлены и выдали место прячи краденого.
«Аха-ха! Так это Арапыш привёз то добро, про кое мне рында говорил, что он, Арапыш, его у воров отнял и себе присвоил, в казну не сдав! – вспомнил. – И вот теперь приезжает и торжественно, честь честью, к празднику всё сдаёт. Хитро! И кольчугу не забыл присовокупить! Ну-ну… Поглядим…»
– Знатная кожура!.. А в ларях что?..
Арапышев открыл крышки – лари забиты золотыми и серебряными кубками, подсвечниками, окладами, чашами, блюдами, поверх покоится опись с печатями.
– В этих двух ларях – сводное добро, что воры у князя Масальского взяли. Тут опись, всё как положено. Проваландались малость – много корябать пришлось…
– Дело хорошее! – поворошил рукой вещи. – А у тебя, Третьяк Лукьяныч, что? Чем обрадуешь? – прищёлкнул костяшками пальцев по сундукам возле сыскаря.
Третьяк Скуратов неторопливо объяснил:
– Это взятое у воеводы Вихри при обыске в Астрахани. По твоему приказу ценное всё мы забрали, тут в сундуках слажено. Воеводино неходное имущество – пару домов с людишками, корчму и бойню – на царскую казну переписали, а самого Вихрю в каземат поместили. Да, Клоп… князь Мошнин птицу серебряну ещё раньше тебе повёз.
– Ну да, помню. Воевода Вихря отнял птицу у Саид-хана… Помню… Я её дочери подарил. Открывай!
Третьяк Скуратов отвалил крышки сундуков. То же самое: посуда, серебро, утварь, золотые ткани. И сверху – тоже лист с описью. Научились писать после того, как двум дьякам головы были снесены на Болоте за нерадение – теперь не забывают описи обысковых работ строчить и крестоприводными печатями прищёлкивать, хотя если украсть захотят – украдут и в опись не впишут очень даже просто, невелика премудрость, опись-то не с неба валится, а людьми пишется…
– Ну и ладно, – удовлетворённо сказал, мягко и заботливо закрыв крышки сундуков и ларей и велев стрельцам перетащить всю поклажу к нему в келью. Поколебашись, сунул руку под крышку одного из ларей, вытащил не глядя для каждого сыскаря по подарку. – Жалую за честную службу!
Арапышеву достался тевтонский кубок с позолоченной крышкой, Третьяк получил блюдо с чеканкой. Сыскари с поклонами взяли дары, бережно отложили на стол. Скуратов достал откуда-то из-за спины неприметную, невзрачную клюку с кривоватой рукоятью:
– А это тебе в дар.
Повертел в руках – что за дар издёвочный?
– Позволь, – Третьяк взял клюку и рывком выдернул из неё за нелепую рукоять длинное трёхгранное хищно-блескучее острие. – На такое пару-тройку врагов разом нанизать можно. Наговорный клинок! Не знает пощады и промаха!
