Что ж, на Бога надейся, а порох держи сухим!.. Недавно написано духовное завещание с наставлениями младшему сыну Феодору: «А ты, сын мой Феодор, сына моего Ивана, своего брата старшего, слушай во всём и держи его в моё место, и государства его под ним не подыскивай. А учнёшь ты, сын мой Феодор, под сыном Иваном государство его подыскивать, или с кем-нибудь, тайно или явно, ссылаться на его лихо, или учнёшь на него кого чужого поднимать и науськивать, или с кем вместе на него зариться, ино по евангельскому слову: аще кто не чтит отца, матерь и брата своих, смертью да умрёт!»
А вот теперь думается, не будет ли Феодор лучший правитель, чем Иван? Может, наставления надо писать не младшему, а старшему, чтоб младшего слушался?.. Да нет, придушит его Иван, когда я умру! Убьёт, как Каин Авеля! Не остановится! Не даст править, отнимет корону!
«Зачем он у Шлосера ключ делал?.. Да не он ли те дыры в рубашонках своей сестры Евдоксии пробуравил, чтобы её погубить, на трон дорогу полностью очистить?» – внезапно взбрело на ум. О! Это очень возможно!.. А после сестры и брата придёт и мой черёд быть от Ивана убитым… Это надо сей же час уяснить!..
– Эй, кто там? Ночь? – крикнул в тёмную дверь.
– Полночь, государь, – ответил голос Биркина, будто ждавший этого вопроса.
– Урды подай! Одёжу! Сам одевайся, надо к царевичу сходить.
– Слушаю. Что-нибудь срочное случилось?
– Кошка с мышкой обручилась. Шубу тёплую подай. Строгоновскую, новую.
Свет из щели упал на лари и сундуки. Подумав, что не следует никому смотреть пока на это добро, приказал:
– Жди у крыльца, я сам!
Царевич Иван с молодой женой был поселён в пристройке к женской половине, через стенку с царицей и её девками. Часто жаловался в подпитии – меня, мол, батюшка к бабам приписал! – ему было отвечено в шутку: «Тебе же так ближе к девкам в харем бегать!» Но Иван ни своей новорядной мачехи, ни её девок терпеть не мог, а после того как отец отослал в монастырь его первую жену, Евдокию Сабурову, крепко замкнулся в себе, стал пить и с отвращением, словно с зажмуренными глазами, женился на молодой Параскеве Петровой-Соловой, коя была ему навязана отцом за родовитость и скромный нрав (а более – за гибкий стан и красивые кошачьи глаза). Род её шёл от татарского мурзы Батура, выезжея из Большой Орды к великому князю Фёдору Ольговичу. В Москве Батур стал Патуром, а затем и Петром Мехметовичем.
Раньше отец брал царевича Ивана с собой повсюду, чтобы юноша привыкал, себя умел бы держать на людях, учился на людей смотреть, всё разом охватывать, главное отличать, а мелочи запоминать – в них самые закавыки кроются! Но сын в Думе, на соборах, при послах трудить мозг не хотел: скучал, дремал, клевал носом или сидел с пустой мордой, а за пределами стен занимался разной мелкой ерундой вроде куражного побоя слуг, стрельбы из лука по пленным татарам или налётов на бабские бани, по-настоящему же оживал, бурлил и будоражился только на казнях, хотя был уже двадцати одного года от роду, мог бы и за ум взяться.
Но нет в нём государьской крупости! Ни читарь, ни мытарь, а так, серединка на половинку, хотя мать, покойная жена Анастасия, души в нём не чаяла… Но отцу всегда сын виднее, чем матери, чьё чрево с дитём навечно сковано, а глаза слепой любовью зашорены и запорошены, отчего матерь в самом гадком и подлом заморыше прекрасного лебедя видит, особливо если все вокруг похвальбы ему расточают и лестью исходят…
И не понимает ослеплённая мать, что эти корыстные ласкатели лишь подлизываются, ханжествуют, лицемерят, овечьи шкуры обманно показывая, а с исподу – волки! Ждут сподручного мига, чтобы в спину вцепиться, заморыша задушить! Ему ли, сироте, этого не знать?.. С восьми лет, как пёс бездомный, один, гол и бос, скитаюсь и сную, одним лишь Господом ведомый… При матушке Елене все ещё кое-как лебезили и крякали: «Ах, какой сынок у царицы! Красавец! Богатырь! Царевич!» – а после смерти шпыняли и досаждали издёвкой и смехом: «Эй, малый, поди сюда! Неказист и туп же ты, весь в своего тятюню Василия – тот такой же пустозвон был, про блуду-матерь уже не говорим!»…
Подобные мысли о сыновьях приходили часто, вгоняли в грусть. Как такую махину-державу оставлять на царевича Ивана, мало в делах смыслящего? Бояре престол обсядут, терзать станут, как падальщики – лошадиный труп (так и его терзали, пока не поднял меч и не показал всем, кто в Кремле хозяин)! На младшего Феодора оставлять?.. Молод, да умом не весьма крепок. Кроме колокольного звона, ничего его не веселит – только бы по монастырям ездить и в колокола звонить… Богомолен чрезмерно. Оттого безволен и медленно раскачлив, подсказкам охотно внимает и всему потворствует, лишь бы его в покое оставили. Безрук и ленив – сам кафтана с гвоздя снять не может. Такой перед войском не поскачет, в бой не поведёт. А без этого – никак! «Надо Феодора с Ириной Годуновой поскорее обженить, чтоб она его выправила, как меня – покойная Анастасия!»
Бросив Биркину: «Посидим, ноги не идут, устал!» – опустился на низкий каменный заборчик возле женской половины.
