– Какой-то ангельский корень, валериана… кардамон, опиум, мирра… Каково вместе – опиум и мирра? Одно – дьяволово, а другое – Богово! А что, может, даже и лучше помогает, ежели вместе? Далее… Мёд, акация, роза… Потому так благоухает! Ирис… Какой-то копер влоски… Анис… Чего только нет! Ты где её тыранул? Купил у аптекаря? Не верю! Ты – да купил? Попробовать, что ли, на ком-нибудь? Шлосеру вот дам – авось нога вырастет…
Хотел рассказать Шишу о плите и Шлосере, но тот, крикнув: «Бог Троицу любит! Счас будет квас!» – выбежал за следующим подарком, внёс дырчатый короб.
– Это ещё зачем? Не мёртвое ли?
– Какое там! Живое! Чудо великое! – Шиш, открыв крючочки и скинув крышку, вытащил за уши увесистого снежно-белого красноглазого кроля. – Вот!
– Чего «вот»? Кроля привёз? На кой он мне? Своих полно в крольчатнике!
– А ты на его спину погляди! – крутанул Шиш покорно висевшего зверька.
На спине у кроля что-то торчит. То ли уши, то ли крылья… Что за новость?
Тронул их с опаской длинным мизинным ногтем:
– Это как? Что?
– Это, вишь, белый ангелок! Крылатый кроль!
И Шиш, опустив кроля на пол и присев на корточки, расправил у него крылышки – и они оказались большими и перепонистыми, как у кожана[110]! Отпустил – они сложились вместе, наподобие кроличьих ушей. Вздрогнули и затихли.
– Чудо! – удивился, трогая упругие отростки.
Кроль доверчиво ткнулся ему в руку, отчего вдруг перехватило дыхание и захотелось плакать – у него в детстве тоже был такой любимец, да бояре прибили!
Поднял зверька на постели, начал гладить тихое безропотное пушистое тельце. Кроль нагревался, нутро его стало урчать, как у кошки, отчего сделалось мягко и гладко на душе. И не хотелось отпускать от себя этот горячий ком – хоть кроль и был с большого кота, но весом не отягощал, даже казался невесомым.
– Откуда он? Как имя ему?
Шиш, играясь монетой, сказал:
– Мы в Польше стояли, а дети по подворью таскали, я отнял – они бы его замучили! А зверёк ведь не простой – с крыльями! Они его Круль называли.
Погладил горячее тельце, задирая зверьку морду и заглядывая в безмятежные розовые глаза:
– У меня тоже был косой, Антошка звали, потом старший Шуйский, царство ему сатанинское, как-то пьян явился, на нём оступился, на него же озлился, за задние лапы схватил да об стену башкой и треснул! А когда я плач поднял, стал кричать, что всё равно надо было кроля убрать – он-де в палатах гадит. А твоё какое дело – даже если и гадит, то в каких палатах? В моих! Нет, убили, отымщики адовы… Этот пусть будет Кругляш, раз с круглыми часами пришёл. Кругляшок! Кругляшонок! Ну, сиди там! – Спустил кроля на пол – тот был тих и безмятежен, только носом поводил и вперёд смотрел, о чём-то своём думая. – Прошка! Принести ему капустки и морквы! Спаси Бог за ангела! – А сам обнял Шиша, по привычке пробежавшись быстрой рукой по литой спине (нет ли тайного ножа, ничего ли не припрятано?). – Чем ещё порадуешь?
– Ещё ворох почты… Вот. – Шиш втащил второй короб. – И Арапышев человека какого-то послал, Данилу Принса. Арапыш говорил, ты знаешь.
Скинул с себя кроличий пух:
– Знаю. Всякие небылицы против меня пишет. Где он? Каков? Молод и тих, говоришь? Лицом светел? Все они ликом светлы, пока нутро своё тёмное не покажут и всякую гадость про меня не напишут, и не ославят на весь свет… Вели накормить и в тех палатах посели, что для гостей, потом разберусь. Да ты знаешь ли, что у нас деется? Вчера плита с неба упала! И рында задушился!
Шиш равнодушно кивнул, продолжая вытаскивать на стол бумаги и свёртки:
– Слыхал, пока разгружался. Только нет её уже там, плиты!
– Как это – нет? – насторожился, предчувствуя что-то.
– Стрелец, что помогал мне телегу опорожнять, сказал… Нет, говорит, плиты! Унеслась прочь!
– Как это нет? Куда ж она делась? Почему мне неизвестно? А ну пошли!
Оттолкнув Прошку, стал лихорадочно напяливать тулуп, взял бушлат. Шиш сказал, что не нужно – не холодно.
Кивнул на окно:
– Ну да, вон снег валит!
Снега не было, но все промолчали.
Завидев их, людишки, толпившиеся возле колодца, разбежались.
Обломков нет! Колодец – на месте! Колыши с опавшей на землю верёвкой – стоят! Во вмятины от глыб уже лужи натекли… А самих обломков – нет!
В помрачении бродил вокруг колышей, ломал посохом хрустящую корочку луж, ничего не понимая.
– Кого я тут охраной оставил? – спросил сам себя и велел Шишу, шныряшему глазами по земле, узнать у стрельцов, кто тут охранял вчера. – И сюда приведи!
Шиш рысцой побежал исполнять, а он пихал ногой колыши, верёвку, посохом копался в лужах, куда уже набежало талого снега.
«Что такое? Что за бесовщина? Куда могли деться? Ляги[111] от обломков есть, а их самих – нет!» – растерянно оглядывался кругом, поднимая глаза на беспросветное ртутное небо.
Шиш подвёл стрельца без шапки, забрал у того оружие.
– Тебя кустодом[112] поставили?
– Я, – прошептал стрелец.
– Куда обломки делись?
Стрелец выдавил:
– Так ты сам, великий государь, приказал увезти!
– Я? Увезти? Сам? Приказал? Кому? Когда? Ты в своём уме? – со злым удивлением воззрился на стрельца.
Тот стал чмокать губами, силясь объяснить:
