Шиш спас государя от смерти: в полоцком походе над царём от стрелы треснула хоругвь и острым концом могла убить насмерть, если бы не Шиш – тот умудрился в прыжке с коня отбить её, при этом сильно руку поранив. Рану вылечили, золотой талер дали, в рынды взяли, а доброе дело осталось в памяти. Доброе ведь из памяти не уходит, где-то в закоулках гнездится, а злое пропадает, как обвонь, если её сквозняком в открытое окно вымести.
Вслед за Прошкой, нёсшим урду в немецком кубке с крышкой, ворвался Шиш, с ходу на колени кинувшись и так до постелей доскользив:
– Много лет тебе, государь, ты – бог и не бог, человек – и выше человека! Вот он я! Прибыл, здрав и невредим, от ляхов! Да не с пустыми рукам! С подарками!
Загорелись глаза, как всегда при слове «подарок» (о них с детства мечтал, но бояре говорили: «Всё – твоё!» – и ничего не давали: раз всё твоё – чего дарить?):
– Ну-ка, что привёз? Урды не хочешь? – принял от Прошки кубок, заставив того сперва отпить, но Шиш отказался:
– Нет, я такое не пью. А ежели с дороги кумышкой или сивогаром угостишь – не откажусь. Вот! Видал такое чудо?
И Шиш вытянул из расшитой кисы золотой кругляш на цепи.
Взял, повертел:
– Что это? Для монеты пузоват… Вроде как саженье. Или как? – Хотел надеть цепь через голову, но Шиш остановил:
– Стой! Какое там! Крышку открой!
– Какую крышку? Где? – Оборачивал кругляш со всех сторон, но ничего не находил, хотя на ощупь можно было понять, что это не цельное золото, а что-то полое, дутое.
А Шиш улыбался, большими рывками выхлёбывая вино из ковша и выжидая, докумекает ли царь. Нет, не докумекал. Тогда Шиш взял подарок, незаметно что-то ткнул – и отворилось! Музычка дивная торкнулась в уши! И по кругу чёрная цифирь обозначилась! И стрелки усатые!
– Это часовьё, государь! Для корманца тебе! Вот тут пипку нажать – и готово!
Часовьё? Для корманца? Слышал о таком, да не верил – ведь часы могут быть только на башнях! На Распятской колокольне раньше были древние часы, два раза били – к утру и к ночи, потом Шлосер новые поставил – те каждый час звонят. Но чтоб в корманце носить!
Осматривал их так и эдак, открывал и закрывал. И радовался по-детски:
– Это как у нас на башне, только махонькие!
А про себя печалился по-взрослому: «Почему у нас такого нет? Всё только скобы да подковы, да топоры с гвоздями, да пенька с рыбой, а на что-нибудь путное, трудное, нужное – нет, мозговых силёнок не хватает!» – сам от себя лицемерно прячась, ведь это он – повелитель, в его власти развернуть народ от войн и захватов к торговле и умным делам!
– Да, государь! Только часы с башни в мошну не сунешь, а эти за милую душу! – ответил Шиш и, упёршись взглядом в Прошку, глазевшего на подарок, попросив добавки вина, пояснил: – Там такие у панов и князей появились, теперь и у тебя будут!
Восхищённо гладил часы:
– Где ж такое чудо делают? В германских землях? Ну да, где же ещё… И гладенькие какие! И нежные, словно с пушком! И брызг знатнейший! Ещё бы, чистое золото, чай! Ну, и тебе, вертопраху, награда, что не забываешь, радуешь. – Не выпуская часов, вытащил из ларца золотой цехин и подкинул ногтем его в воздух. – Держи! Баш на баш!
Шиш, дёрнувшись и метко клацнув по-собачьи, поймал ртом монету и сделал вид, что сжевал. И по животу не забыл погладить – вкусно, мол, ещё хочу…
Прикладывая к груди часы (тут ли их носить? или тут? или так?), разглядывая чёрные цифры по кругу и две пузатые стрелки, с усмешкой спросил:
– Спёр, небось, свистун? Стыбзил? На ворский промысел пошёл? Что?
– Выиграл в карты у жирного ляха… Бобыня отдавать не хотел, но пришлось!
Кивнул:
– Своё выигранное ещё взять нужно! Выиграть – легко, а вот получить выигрыш – куда труднее! Не до смерти его уделал?
– Нет, перелобанил разок-другой. Хватило. Но это ещё не всё. Ещё есть! Счас будет квас!
– Ну, показывай, – разрешил, повесив часы на шею и дав Прошке натянуть на себя рясу, а на ноги – толстые тёплые онучи.
Шиш вытащил затейливую бутылочку разноцветного стекла:
– Это, государь, называется «териак» – от всех ядов сподручно!
– Брехун ты! Так уж и от всех? Гадость, небось? – ответил, вспоминая, что подобное слово слышал от Фёдора Нагого, коему эту волшебную мазь подарил его закадычник, Джеромка Горсей, управленец аглицкой компанией в Москве; но та баночка так странно зловонила, что дал совет Нагому выбросить протухшее зелье в отхожее место.
Шиш открыл крышку – и благоухание поплыло по келье! В наклейке на бутылочке по-польски было написано, из чего сия мазь сбита:
Стал читать по слогам, ругая поляков, которые не только веру, но и язык свой славянский предали и продали, заменив его на глупую латиницу:
