Целых шесть лет я была просто повернута на этом видео. Что с ним сталось, у кого к нему есть доступ… Уилл не похож на того, кто просчитывает свои ходы на сто шагов вперед или способен методично заметать следы, так что я вполне уверена, что запись до сих пор у него. Либо Уилл такой мудак, что хранит ее, потому что любит время от времени пересматривать, либо же, опять-таки, такой мудак, что это видео значит для него не больше той бесконечной череды селфи и семейных фоток, которые у него так и не доходят руки удалить.
Оглядываю каждого из студентов, выходящих с лекции, и все больше злюсь, поскольку Уилла среди них нет. Только время зря убила. Ради поисков Уилла я прогуляла семинар по этике и вдобавок жутко проголодалась. Всю дорогу до главной университетской столовой пребываю в отвратительном настроении, громко топая сапожками по тротуару. Лучше уж они сегодня приготовят пиццу как следует! Потом приходится чуть ли вечность торчать в этой сраной очереди – только для того, чтобы какая-то сука забрала последнюю пиццу с ананасом. Чуть ли не до самой корки заталкиваю в рот ломтик той, что осталась, и, сев у окна, яростно жую.
Продолжаю шарить взглядом по остальным студентам – и тут вдруг непроизвольно стискиваю зубы. Уилл, должно быть, просто прогулял лекцию, поскольку вон он – тоже жрет пиццу, говнюк. Бросаю свой недоеденный кусок в мусорное ведро и заготавливаю на лице выражение полнейшей невинности. Дружелюбный взгляд, волосы заткнуты за уши… Подхожу к его столику с той стороны, где он заметит меня только в самый последний момент.
– Уилл! Как ты? – жизнерадостно восклицаю я. Он дергает челюстью, увидев меня. У меня вдруг возникает нехорошее чувство.
– Ну здравствуй, – отзывается он.
– После той тусовки так и не виделись! – Я улыбаюсь, но понимаю, что поздняк. Попытки очаровать этого гада теперь совершенно бесполезны.
Уилл таращится на меня. Наверняка припоминает что-то с той ночи, хотя в какой степени? Но тут я все понимаю, поскольку он цедит:
– Держись от меня подальше и вообще оставь меня в покое.
Больше не собираюсь тратить время зря.
– Где видео, Уилл? – негромко спрашиваю я. Подступаю ближе, нависаю над ним, напускаю на себя угрожающий вид.
– Да нету у меня этого дурацкого видео! Лучше отцепись от меня на хер!
– Я знаю, что оно у тебя.
Он фыркает. В столовку входит еще одна компания ребят – игроки в лакросс, – и Уилл машет им.
– Я тот телефон уже сто лет как выбросил.
– Тогда зачем ты стал искать его, когда я про него упомянула? Ты нашел его! Отдай его мне. Ты сгрузил это видео куда-нибудь?
– С какой это стати мне в буквальном смысле слова вручать тебе то, что можно мне инкриминировать?
Парни все ближе, держатся плотной кучкой. Уголок рта Уилла искривляется в ухмылке.
– А потом, – добавляет он, вставая и глядя на меня сверху вниз. Складывает свои ручищи на груди, наклоняется совсем близко к моему лицу – напоминает мне, что он крупнее и сильнее. –
Поворачивается уходить, даже особо не спеша. На полпути к дверям, в окружении своих дружков, оглядывается и бросает на меня взгляд, каким обычно вынуждают собеседника осознать собственную ничтожность.
Остаюсь стоять как вкопанная. Ярость так и бушует во мне – то самое чувство, которое накатило на меня прямо перед тем, как я огрела его жеодой. Он просто не просекает, кто я такая! Не понимает, какой я умею быть терпеливой. Что дни его сочтены.
Уилл – как любой мужик, который когда-либо пинал собаку. Когда такие пинают собаку, то напрочь забывают, что та скулит и поджимает хвост лишь по причине тысяч лет приручения и дрессировки. Забывают, что в любой момент, задрав ногу для пинка, могут нарваться на собаку с зубами.
«Можем встретиться в «Зернышке» в 11? Это срочно».
Сбросив Хлое сообщение, Чарльз уставился на свой телефон, ожидая ответа. На часах восемь утра. Кристен все еще спала, свернувшись калачиком, и единственным свидетельством событий вчерашнего вечера оставалась бутылочка с экседрином на тумбочке. На очередную эсэмэску матери он отвечать не стал – на ту, в которой признавался тот факт, что Чарльз «наверняка неважно себя чувствует», но никак не упоминалось, что причиной этого неважного самочувствия был стакан, запущенный ему в лоб ее супругом.
