На улице Унтерролльберг царило обычное оживление. Кучка подвыпивших горожан в неряшливой и грязной одежде – похоже, грузчиков с причала – о чем-то громко спорила, из открытого окна на втором этаже женщина в чепце звала загулявшегося сына: «Роланд! Роланд! Ужинать!» Маленькая худенькая девочка в аккуратном переднике, одетом поверх простенького платьица, держа в одной руке тяжелую бутылку в плетенке, а в другой глиняную кружку, тонким голоском, слегка нараспев, предлагала прохожим:
– Пиво! Пиво! Кто хочет свежего пива!
Шарманщик с обезьянкой на плече крутил ручку своего незамысловатого инструмента, звуки которого лились по улице, поднимались куда-то к черепичным крышам домов Старого города и затем растворялись в чистом августовском небе.
Генрих бесцельно блуждал по городу уже несколько часов. Мысли, одна мрачнее другой, преследовали его все это время. Проснувшись, он как-то смерился с тем, что ему уготовано испытать еще раз превратности судьбы и подчиниться приказу масонского братства. «Я дал клятву, и никаких сомнений в том, чтобы исполнить приказ, у меня быть не должно» – так убеждал себя Генрих, в глубине души понимая, что приближается к краю пропасти. Еще шаг – и он либо окажется на другой ее стороне вместе со своими братьями, либо, потеряв опору, рухнет на самое дно преисподней.
«Беседы с Учеником. …V. О внутренней конституции и образе действий Ученика.
…36. Почему мы называем себя вольными каменщиками?
Потому, что мы, как свободные люди, занимаемся великим строительством.
Каким строительством?
Мы строим Храм Человеколюбия.
Какие камни используем мы для этого строительства?
Камни, которые мы используем, это – люди».
Генрих сам не заметил, как оказался на западной окраине города около высокого вала, густо усаженного деревьями и кустами. Среди зелени угадывались очертания недавно сооруженных укреплений из красного кирпича – фигурные башни с зубцами, обложенные камнем стены бастионов… Около Аусфалльских ворот он наткнулся на конного драгуна, несущего вахту на въезде. Тот как-то подозрительно посмотрел на Генриха. По-видимому, молодой человек, бесцельно блуждающий в районе военного объекта, показался охраннику очень странным, и неизвестно, чем бы закончилась эта встреча, если бы Генрих вовремя не ретировался. Пора было направляться в район шпайхеров, верхушки которых виднелись вдалеке за кронами деревьев.
На углу серого дома две женщины в одинаковых пестрых платках продавали из небольших корзин традиционные «кёнигсбергские рубцы» – маленькие говяжьи котлетки с майораном и другими пряностями. Только тут Генрих почувствовал сильный голод и вспомнил, что с самого утра ничего не ел. Он с наслаждением умял три румяные душистые котлетки. А когда опрокинул в себя большую кружку терпкого красного вина, купленного у тех же торговок, мир ему показался не столь безнадежно ужасным.
Генриха уже как-то не очень пугало то, что предстояло ему совершить. Теперь, вконец измучавшись и устав от сомнений, он даже не пытался разобраться до конца в своих мыслях. «Пусть будет то, что будет. Я дал клятву. Я ее должен сдержать. Не мое дело судить, данный мне приказ правильный или нет. Мое дело исполнить его», – даже с некоторым безразличием подумал он и зашагал вниз по улице. За домами уже угадывались очертания гигантских шпайхеров на Ластади. А в кармане Генриха в цветном шелковом мешочке лежали три палочки, покрытые желтым фосфором, и продолговатая фосфорная дощечка.
На Ластади, несмотря на конец дня, шла разгрузка стоящих у причала судов и лодок. Повсюду виднелось множество ящиков с разного рода товарами и плетеных корзин с большими бутылями масла, лежали горы мешков с мукой и зерном, высокими пирамидами громоздились бочки с вином. Грузчики копошились в этом хаосе, перетаскивая грузы с одного места на другое, грузили их на повозки, которые стояли вдоль причала.
