– Петь, – тихо шепнула Есения, приглаживая непослушные волосы сына, – помнишь, про наш секрет?
– Угу, – буркнул мальчик, с интересом глядя на мать. Фея шумно сглотнула, явно пребывая в волнении.
– Теперь пришло время открыть этот секрет. Твой папа… – она молчала, похоже не в силах закончить эту короткую фразу.
– Я, – прохрипел, смотря на мальчишку, – я твой папа, Петь. И я… я очень этому рад.
Есения посмотрела на меня с недоверием, а глаза сына загорелись радостным блеском.
– Папа? – задумчиво прошептал он мне в ответ, будто на вкус пробуя новое слово. – А что обычно делают папы?
Я усмехнулся. Напряжение медленно растворялось в воздухе спальни.
– Папы… Обычно папы очень любят своих детей.
– И покупают им много игрушек? – с легкой хитринкой спросил мальчишка в ответ.
Я рассмеялся, и даже Фея неуверенно улыбнулась, кусая губу.
– Очень много, Петь. Я подарю тебе очень много игрушек, каких ты только захочешь.
– Обещаешь?
– Клянусь.
Я уже успел оценить, что Фея с сыном жили явно не в роскоши. На мальчишке хорошая одежда и обувь, а вот сама Есения точно не балует подобным себя. Поношенные ботинки и видавшие виды легкие джинсы. Но, удивительным образом, все это нисколько не портит ее красоту. На ней и мешок из-под картошки смотрелся бы просто отлично.
Невольно я залюбовался своей лесной нимфой, и сам не заметил, как губы растянулись в нелепой улыбке.
– Гурам, – Фея смутилась и спрятала взгляд, – что с тобой?
Но ответить я не успел, в комнату вошла Марта, чтобы сказать, что доктор будет через двадцать минут.
Все эти двадцать минут я не отходил от нашего сына, и был с ним до самого вечера. Проследил, чтобы Марта дала ему правильные лекарства от простуды, строго по назначению доктора, а потом дождался, пока мальчик уснет.
– Наверное, – тихо шепнула Есения, когда за окном уже были глубокие сумерки, а Петька безмятежно посапывал в мягкой кровати, – нам надо все это… обсудить?
Блеск потаенной надежды в ее глазах говорил сам за себя. И сколько бы Есения не храбрилась, я видел, что она все равно боится меня. Почему? Ведь по сути пока я не причина ей никакого вреда. Почему она так уверена, что я намерен забрать ребенка себе? Переживает, что я разозлюсь, из-за того, что она не сказала о сыне?
– Конечно, – согласился я с ней, – нам действительно надо все обсудить. Я буду ждать тебя в гостиной внизу.
– Прямо сейчас? – Фея скользнула испуганным взглядом на настенным часам. Стрелка на них перевалила почти что за полночь.
– Прямо сейчас, – безапелляционно ответил.
24
Город окончательно укутался в тьму, когда я спустилась в гостиную. В камине потрескивали поленья, окрашивая комнату в теплый оранжевый свет, похожий на свет той тусклой свечи, что горела в моем старом доме в нашу первую ночь.
Гром сидел на диване. Спиной к двери. И я застыла в проходе, так и не решаясь сделать шаг внутрь гостиной.
– Почему ты застыла?
– Я… – я обхватила себя руками крест на крест, – я очень боюсь того, что ты мне скажешь, Гурам, – честно призналась.
– Почему? – он по-прежнему не оборачивался, а я по-прежнему не решалась войти. Но… так даже легче, потому что когда мы смотрим друг другу в глаза, в голове образуется вакуум и нужные мысли оттуда исчезают как по щелчку.
– Тогда… три года назад… я тебя видела, – я опустила голову ниже, – я тогда в клинике работала, и видела тебя там… С женщиной. Она утверждала, что беременна от тебя. А ты… Ты меня не заметил. А ей сказал, что, если бы она действительно была от тебя беременна, то своего ребенка она бы никогда не увидела. Ты бы его забрал. – Я горько сглотнула, но дала себе только мгновение. Не успевая опомниться, горячо зашептала: – Гром, если ты отберешь у меня моего сына, то знай… – из груди вырвался всхлип, – знай, что я тогда… я тогда просто не смогу жить! Я умру в то же мгновение! Он самое дорогое, что есть у меня! И… я просто не смогу без него! Я знаю. Я все знаю… Я знаю, какая власть в твоих руках! Я знаю, что ты можешь это сделать… Но… тогда лучше сразу меня убей, потому что я не смогу без него, и…
Не в силах договорить, я закрыла руками лицо и горько заплакала. Перспективы, нарисованные воображением в моей голове, были безрадостными. Гром не простит, что я так долго скрывала от него сына. Уверена, что он захочет забрать его, а меня наказать. Но никакое наказание не может быть страшнее того, что я никогда больше не увижу своего малыша.
Поддавшись безрадостным мыслям, я не заметила, как Гром поднялся с дивана и в два шага оказался рядом со мной.
Он замер, а потом аккуратно взял за запястья, сосредоточенно глядя в мое заплаканное и наверняка некрасивое в эту секунду лицо.
– Я не такой зверь, как ты себе представляешь, – с горечью произнес он.
– Но… та женщина… И ты… ты сам ей сказал…
