А черные тевтонские кресты на белых плащах — отличительные признаки полноправных братьев ордена Святой Марии — и серые одежды, украшенные усеченными «Т-образными» крестами сержантов и полубратьев, мелькали уже повсюду. Многочисленные оруженосцы оберегали рыцарей с флангов и тыла. И вся эта масса напирала, давила рассеянных пешцев. Спасти положение могло только единое командование. Стоять в стороне Бурцев больше не имел права. Он повернулся к жене:
— Аделаида, мне нужно туда, — Бурцев кивнул в сторону прусского лагеря. — Ты побудь здесь, и не вздумай никуда уходить. Здесь безопасно.
Полячка не ответила. Лишь недовольно дернула плечиком, да повернулась к своему новому дружку.
Бурцев тоже глянул на немецкого рыцаря:
— Ты как, Фридрих?
Рыцарь поджал губы:
— Я не желаю биться за язычников и без крайней необходимости не стану поднимать меча против собратьев по вере.
— Ясно.
Вообще-то иного ответа Бурцев не ждал. После стычки с прусскими жрецами в трусости фон Берберга не упрекнешь, но немец не пойдет супротив немца ради «богопротивных идолопоклонников».
— А если твои собратья по вере захотят причинить вред ей?
Бурцев кивнул на полячку.
— Этого я не позволю никому! — твердо заявил вестфалец и демонстративно положил руку на эфес меча.
— Тогда, будь добр, присмотри, пожалуйста, за моей супругой.
Бурцев особо выделил два последних слова. У фон Берберга аж дернулась щека.
— П-почту за честь.
Что ж, по крайней мере, у Аделаиды теперь будет надежная охрана. Вряд ли в столь укромном месте полячке потребуются услуги секъюрити, но уж ежели что… Благородный поединок из-за прекрасной дамы — все-таки не бой на стороне прусских язычников, чьи жены и дети гибнут сейчас под немецкой сталью. Тут, надо полагать, рыцарская честь фон Берберга останется незапятнанной, даже если придется проливать драгоценную германскую кровь.
А если никакого поединка не будет? Если немчура вздумает без боя сдать Аделаиду тевтоном или, чего доброго, умыкнуть прекрасную даму под шумок?
— Сыма Цзян, — окликнул Бурцев китайца.
Старик воинственно взмахнул боевым посохом:
— Моя пойдет с твоя, Васлав!
— Спасибо, отец, не нужно. Пригляди лучше за девчонкой. И за рыцарем этим тоже. За рыцарем особенно.
Он говорил по-татарски, и можно было не опасаться, что Аделаида и фон Берберг поймут.
Китаец кивнул:
— Не волновайся, Васлав. Рысаря и его слуга не обижай твоя красависа. Моя все делайся, как надо.
Ну, вот и славно! Имеется теперь защита и от защитника. Сыма Цзян будет начеку. И даже двум Фрицам нипочем не провести одного хитрого китайца. А уж коли дело дойдет до схватки, обоюдоострая палка мастера восточных единоборств быстро успокоит обоих. Такая палка и в таких руках дорогого стоит. В этом Бурцев уже имел возможность убедиться под Священным дубом.
Лезть к воротам — в гущу жестокой рубки, пешему, без доспехов, с одним лишь трофейным жреческим посохом в руках — верное самоубийство. Бурцев пошел в обход.
Рявкнул, пробегая мимо лучников дядьки Адама:
— Прикройте!
В прусское селение он ворвался через пролом в стене частокола. Сшиб с ног кривой вайделотской дубинкой кнехта, преградившего путь. Добивать не стал — время дорого. Пусть это сделает дядька Адам. Второго противника, рыпнувшегося было наперерез, уже свалила певучая стрела. И третьего тоже…
Бурцев бежал к запертым воротам, за которыми гибли русичи, татары и монголы. Бежал, стараясь не ввязываться в драку. А драка вокруг была славная. Избиение беззащитных баб и детишек прекратилось. Орденская пехота схлестнулась с набежавшими из леса прусскими мужиками. Кнехтов оказалось побольше, да и вооружены они были лучше, но пруссаки в ярости были поистине страшны. Когда такие бойцы вершат возмездие, один троих стоит.
Неистовствующие бородачи в мгновение ока расхватывали оружие убитых кнехтов и нещадно рубились с врагом. Бурцев тоже сменил жреческую палку на немецкую секиру с длинной рукоятью. Уже кое-что!
Меткие стрелы адамовой ватаги по-прежнему освобождали его от необходимости пробиваться через селение с боем и оберегали тыл. Толковая поддержка лучников дарила лишние секунды. И Бурцев старался максимально использовать это время.
И-эх! — он с разбега вскочил на внутреннюю насыпь у частокола. Ага! Возвышение небольшое, но поле боя — как на ладони. Лучшего командного пункта не придумать. И приказы отсюда, должно быть, слышно хорошо, а то ведь ни сигнальных бунчуков, ни барабанов под рукой нет. Хотелось, правда, не глотку рвать, а спрыгнуть вниз, да помочь ребятам. Но там внизу — в теснотище боя пешему ни хрена не увидеть, не понять, не организовать оборону. А секирой больше, секирой меньше — сейчас уже невелика важность. Грамотный же приказ, отданный в нужную минуту, ценится в бою куда выше.
За тыном Бурцев не хоронился. Поднялся в полный рост. Заорал. И по-татарски орал, и по-русски:
— Дмитрий, дурень, не рассыпайтесь! Собирай новгородцев в кулак, сдвигай вправо! В середке народу много — там кучкуйтесь! Бурангул, давай назад и влево, уводи стрелков, кто уцелел, за ханских панцирников!
