– У вас на кораблях есть англичанки?
– На некоторых есть. Ну-ка, ребятки, давайте назад, – сказал Скраггер, и его сыновья со всех ног припустили туда, куда он показал рукой, и неподвижно замерли неподалеку, где не могли слышать разговора взрослых. У Пак было заколебался, потом побежал за ними и встал рядом.
Скраггер понизил голос:
– Мать Фреда была заключенной. Ее выслали на десять лет за то, что она глубокой зимой крала уголь. В Австралии нас обвенчал священник, но он был отступником, так что, может, это и не считается. Но для меня мы все равно были женаты. Я поклялся ей перед смертью, что позабочусь о сыне.
Струан вынул еще какие-то бумаги:
– Эти документы делают меня опекуном этих трех мальчиков. До тех пор, пока им не исполнится двадцать один год. Ты можешь подписать их для своих сыновей, но как быть с У Паком? Это должен быть родственник.
– Я поставлю свое имя на всех трех. У тебя есть один листок для меня, чтобы я мог показать У Фану, что я подписал?
– Да. Один можешь взять.
Струан начал вписывать имена, но Скраггер остановил его:
– Тайпан, не пиши про моих ребят «Скраггер». Поставь другое имя. Любое, какое захочешь… нет, мне не говори какое, – быстро добавил он. – Любое имя. Придумай, какое получше. – Его лоб покрылся испариной. Пальцы дрожали, когда он взял карандаш и поставил внизу свою подпись. – Фред должен забыть меня. И свою мать. Позаботься о Берте, хорошо? Его мать все еще со мной, и она неплохая женщина, на свой лад. Позаботься о них, как о родных, и я твой друг на всю жизнь. Клянусь тебе в этом. Их обоих научили молиться, как положено. – Он громко высморкался и вытер пальцы о штаны. – У Пак должен раз в месяц писать Жэнь-гуа. Да, вот еще что, ты будешь пересылать Жэнь-гуа счета за обучение и все остальное. Раз в год. Они должны ходить в одну школу и вообще держаться друг друга.
Он махнул рукой маленькому китайцу. У Пак неохотно вышел вперед. Скраггер ткнул большим пальцем в направлении лодок, и тот послушно повернулся и заторопился к ним. Затем он подозвал сыновей:
– Ну, мне пора, ребятки.
Мальчики подбежали к нему, прижались к полам сюртука и наперебой стали умолять его не отсылать их; из глаз у них катились слезы, маленькие круглые мордашки перекосились от страха. Но он оттолкнул их и заставил свой голос звучать жестко:
– Ну, хватит, пора. Слушайтесь тайпана. Он теперь будет вам вместо отца.
– Не отсылай нас, папа, – жалобно тянул Фред. – Я ведь был хорошим мальчиком. Берт и я, мы оба были хорошими мальчиками, папа, не отсылай нас.
Они стояли, раздавленные громадностью своего горя, их маленькие плечи вздрагивали и судорожно вздымались.
Скраггер шумно прочистил горло и сплюнул. После секундного колебания он выдернул нож и ухватил Берта за косичку. Евразиец пискнул от ужаса и забился в его руке, как птенец, пытаясь вырваться. Но Скраггер одним ударом отсек косичку и шлепнул заходящегося в истерике сына по щеке, шлепнул достаточно сильно, чтобы привести его в чувство, но не сильнее.
– О папа, – проговорил Фред своим высоким, дрожащим голоском, – ты же знал, что Берт пообещал своей маме всегда носить волосы, как положено.
– Лучше это было сделать мне, Фред, чем ждать, когда это сделает кто-то другой, – ответил Скраггер, и голос его сорвался. – Берту она больше не нужна. Он будет денди, как и ты.
– Я не хочу быть денди, я хочу остаться дома, с тобой.
Скраггер в последний раз взъерошил волосы Берта. И Фреда.
– Прощайте, ребятки мои. – Он бросился прочь, и ночная тьма поглотила его.
– Зачем уходить так рано, тайпан? – спросила Мэй-мэй, подавив зевок. – Два часа сна прошлой ночью мало для тебя. Ты растеряешь всю свою силу.
– Полно, девочка, что за глупости ты болтаешь! И я же предупредил тебя вчера, чтобы ты не ждала меня.
Струан оттолкнул тарелку с завтраком, и Мэй-мэй налила ему еще чая. Утро было чудесное. Лучи солнца проникали через зарешеченные окна, образуя на полу красивый узор.
Мэй-мэй старалась не слышать стука молотков и визга пил, доносившихся с берега Счастливой Долины, где вовсю шло строительство, но все ее старания были тщетны. Уже четвертые сутки проводили они в новом доме, и этот шум не прекращался ни днем ни ночью, заглушая все остальные звуки.
– Дел много, а я хочу быть уверенным, что все готово к балу, – сказал Струан. – Он должен начаться через час после захода солнца.
Мэй-мэй затрепетала от восторга, вспомнив о своем тайном наряде и о том, как он великолепен.
– Завтракать с рассветом – это варваризм.
– Варварство, – поправил ее Струан. – И сейчас уже не рассвет. Девять часов пробило.
– А мне кажется, что рассвет. – Она поправила свой бледно-желтый шелковый халат, чувствуя, как напрягшиеся соски трутся о гладкую ткань. – Сколько еще будет продолжаться эта ужасающая шумность?
– Через месяц или около того шум поутихнет. И по воскресеньям, разумеется, все работы прекращаются, – ответил он, слушая ее вполуха и размышляя о том, какие дела ему предстояло закончить сегодня.
– Шумности слишком много. И что-то очень не так с этим домом.
– Что? – рассеянно спросил он, занятый своими мыслями.
