Лиза постаралась забыть на мгновение о своих страхах и изобразила на лице веселость в тон его настроению, но Брок заметил по ее глазам, что что-то не так.
– В чем дело?
Она достала платок, вытерла пот со лба и села:
– Это… В общем, это касается Тесс.
– Она заболела?
– Нет. Это… ну… мы берем ее с собой на бал!
– Ты совсем рехнулась?
– Я приготовила для нее платье… О, оно просто восхитительное… и волосы ей уложила, и она ждет, когда ты одобришь ее наряд, прежде чем…
– Тогда скажи ей, пусть идет спать, клянусь Богом! Ни на какой бал она не пойдет, черт меня подери! Ты ведь знала, как я к этому отношусь! Так ты приготовила для нее платье, вон как? – Он поднял руку, чтобы ударить ее.
– Подожди, послушай, – заговорила Лиза, превозмогая свой страх. – Послушай сначала. Нагрек… и она…
Поднятая рука остановилась в воздухе.
– Нагрек?
– Хорошо, что он умер в ту ночь. Тесс… видишь ли, Тесс, она… – Ее глаза наполнились слезами. – Я не хочу волновать тебя, но она…
– У нее будет ребенок?!
– Нет. Весь этот месяц с тех пор, как ты уехал в Кантон, я изнывала от тревоги. Боялась, что вдруг я ошиблась. Но ее месячные начались на прошлой неделе, так что этот страх позади.
– Но она не девственна? – спросил он, оцепенев от ужаса.
– Она еще девственна. – Слезы покатились по ее лицу.
– Тогда, раз она девственна, объясни мне, ради Создателя, чего ты, черт возьми, так переживаешь. Ну Лиза, ну полно. – Он потрепал ее по щеке.
Лиза знала, что никогда не сможет сказать мужу правду. Но она благословляла Господа за то, что он подсказал ей нужные слова и дал силы убедить Тесс, что в ту ночь все происходило больше в ее воображении, чем на самом деле, и она по-прежнему чиста, как должна быть чиста любая девушка.
– Этот месяц был ужасным, – проговорила она. – Ужасным. Но это предупреждение нам, Тайлер. Я тревожусь за тебя, за то, что ты не видишь, как она выросла, и мне страшно. Ты словно нарочно закрываешь глаза на то, что делается у тебя перед самым носом. – Он открыл рот, чтобы заговорить, но она торопливо продолжила: – Пожалуйста, Тайлер. Я умоляю тебя. Только взгляни на нее, и, если ты согласишься, что она уже взрослая девушка, тогда мы возьмем ее с собой. Если ты решишь, что нет, она никуда не поедет. Я сразу сказала ей, что решать будешь ты.
– Где Тесс сейчас?
– В главной каюте.
– Ты оставайся здесь и жди меня.
– Да, милый.
Когда ночь окончательно опустилась на Гонконг, Кулум подошел к краю палубы полуюта «Грозового облака» и взмахнул рукой. Громыхнула пушка. После выстрела в гавани на мгновение установилась полная тишина. Он нервно взглянул в сторону Счастливой Долины. Его возбуждение нарастало. Он увидел вспыхнувший огонек, потом другой, и вскоре весь прибрежный участок номер восемь превратился в сплошное море танцующих огней.
Слуги на берегу торопились зажечь остальные фонари. Сотни их засветились вокруг огромного круга из струганых досок, который образовывал площадку для танцев, и свет их был мягким и завлекающим. Столы и стулья были расставлены группами, на каждом столе – лампа и цветы, доставленные из Макао. Многочисленные лампы свисали также с веревок, натянутых между тонкими бамбуковыми шестами рядом с большими столами на козлах, буквально ломившимися от всякой снеди. Другие фонари были красиво задрапированы и освещали бочонки португальских и французских вин, рома, бренди, виски, сака и пива. Сорок ящиков шампанского стояло во льду наготове.
Всюду сновали слуги, одетые в одинаковые черные штаны и широкие белые рубашки, их косички плясали на ходу. Ими надменно распоряжался Чэнь Шэн, компрадор Благородного Дома, неимоверно толстый человек в богатом платье и шапочке, сверкавшей драгоценными камнями. Пряжкой его ремня служила бесценная пластина чисто-белого нефрита, ноги были обуты в черные шелковые тапочки на белой подошве. Он сидел как огромный паук в центре танцевального круга и играл длинными волосками, которые росли у него из маленькой бородавки на подбородке. В эту тихую, безветренную ночь рядом с ним находился его личный раб с веером.
Когда все приготовления были закончены, он грузно поднялся и воздел руку. Слуги бросились по местам и замерли, неподвижные, как статуи, пока он производил последний, заключительный осмотр. Еще одно мановение руки – и слуга заторопился из круга света во тьму пляжа с фитилем в руке.
