— А ты, Ранджан, все также не растерял своего великого мастерства, — усмехнулся вдруг Беанеш, разочарованно и безнадежно. — Ты по–прежнему способен оплетать чужой разум этой незримой паутиной из намеков и полуправды. Я и забыл, насколько ты в этом хорош. Мы оба знаем, что слова этого хмоси ложь, но я никогда не смогу этого доказать, ведь даже он сам верит в то, что говорит. С тобой сложно тягаться, особенно в таких условиях.
— И все же ты пытаешься, — раджа слегка приподнялся, подперев голову рукой, согнутой в локте. — Пытаешься посеять в них сомнения. Но ты прав, уже слишком поздно.
— Поздно стало уже давно. Поздно стало в тот самый момент, когда ты перешагнул порог соборного храма Сорока Покровителей, осквернив себя священным ихором…
— Нет! — Ранджан резко поднялся, и лицо сиртака исказилось гримасой злобы и ненависти. — Поздно стало гораздо раньше! Поздно стало тогда, когда те, ради кого мы жили, потребовали жертву, на которую не согласился бы ни один нормальный человек! А когда они не выполнили обещанного, несмотря на то, что жертва была им все же принесена, то это и стало приговором для их несуществующей власти!
— Все в этом мире в их воле, — тихо пробормотал Беанеш.
— Но только не я! — оскалился резко раджа–отступник. — Больше я не принадлежу им, и вся моя жизнь будет отдана лишь тому, чтобы явить их бесполезность и бессилие всему народу сиртаков и жителям иных земель.
— Посмотри на то, что уже творится вокруг тебя! Не те ли это бессмысленные смерти и ненужное насилие, за которые ты винишь предтеч? Чем кровавые гекатомбы, в которые превратились города Шаанга, отличаются от тех храмовых, что так ненавистны для тебя? Ты превращаешься в зверя! Отвергая прародителей, ты теряешь остатки человеческого облика и самой своей сути!
— И я счастлив от этого, — глухо откликнулся Ранджан, так и не опускаясь обратно на пуховые подушки. — Счастлив, что становлюсь собой, а не тем, что слепили из меня бессмертные лжецы, на поверку оказавшиеся не такими уж и бессмертными.
— Когда–то ты был иным, ты ведь верил, ты не нуждался в ином знании, ты жил им и был им счастлив, — в голосе пленника непонимание соседствовало с сожалением, и возможно, поэтому его тихие сетования так отчетливо были слышны всем собравшимся. — Что стало с тобой? Куда пропал Ранджан Ан–Хурза, которого я знал и уважал в дни нашей юности? Куда подевался тот верховный жрец святилища Сорока Великих, что был благородным и честным мужчиной, который мечтал увидеть объединенный Умбей, собранный, наконец, в несокрушимое государство, но не оружием и силой, а словом и общей верой?
— Он умер, Беанеш, он умер, — безразлично ответил Ранджан, делая шаг в сторону посланца Акоши. — Умер вслед за своими богами. И вслед за своей семьей, принесенной в заклание ради того, чему так и не было суждено свершиться…
— Ты пошел на самое страшное святотатство…
— Я всего лишь разорвал незримые путы, что сдерживали меня, и перехватил руку с занесенным ножом, обратив его против того, кто пытался нанести удар, — остановившись перед Беанешем, раджа замолчал до тех пор, пока тот не поднял на него свой замутненный взгляд. — И знаешь, что было самым страшным? Оказалось, что эта рука росла из моего плеча.
Кривой жертвенный клинок на мгновение беззвучно блеснул в воздухе, оставив на шее у пленника аккуратный разрез от уха до уха. Глаза Беанеша непроизвольно расширились, а из горла вырвались бульканье и сипящий хрип.
— Радуйся, ты умираешь по моей прихоти и лишь потому, что я желаю этого. Есть смерти намного более бессмысленные и пустые, чем эта.
Посол магараджи начал заваливаться на бок, но Нагпур, стоявший позади него, не дал Беанешу упасть. Вздернув его резко вверх, первый воин Ранджана столкнул еще живого пленника в кровавый бассейн, где уже покоились члены городского совета Вонгбея. Отрекшийся небрежно стряхнул рубиновые капли с узкого лезвия, и спрятал нож обратно в складках своей алой адхиваса. Обернувшись к раджам и прочим союзникам, Ранджан вновь широко улыбнулся.
— Продолжим праздник, посвященный тому, как мои решения спасли всех вас от незавидной участи…
Договорить Хулитель так и не успел. На крышу, бряцая оружием, выбежал один из его солдат и, замерев на какое–то мгновение от испуга за собственную дерзость, рухнул Ранджану в ноги, раболепно простершись перед ним.
— Хозяин! На побережье Авадзи высадилась армия Юнь! Если ничто не задержит их марш, уже через десять дней они пребудут сюда!
Сторонники Отрекшегося испугано переглянулись, но сам предводитель лишь грозно рыкнул на вестника:
— Сколько их?
— Пятнадцать тысяч. С кавалерией. С ракетами и метательными машинами, — доложил воин дрожащим от страха голосом.
— Прекрасно, — раджа уже потерял к говорившему всяческий интерес, а его взгляд блуждал теперь где–то глубоко в недрах собственных мыслей. — Еще ни разу вольный владыка сиртаков не бросал открытого вызова настоящей армии варваров. Это может переменить многое, очень многое. И Акоши тоже не сумеет удержаться…
