Маршал Г. Жуков, вспоминая эти часы, пишет в своей книге, что он приказал ввести в сражение танковые армии генералов М. Катукова и С. Богданова.
Войска продвигались медленно. Стало ясно, что оборона гитлеровцев во многих местах уцелела. Все же к середине дня дивизии по всему фронту армии продвинулись на 6 километров.
Маршал Жуков доложил об этом Ставке.
Сталин, выслушав, после паузы сказал:
— У Конева оборона противника оказалась слабой. Он без труда форсировал реку Нейсе и продвигается вперед… Поддержите удар своих танковых армий бомбардировочной авиацией. Вечером позвоните, как у вас сложатся дела…
Вечером Жуков вновь позвонил Сталину. На сей раз речь шла о трудностях боев на подступах к высотам.
Сталин был явно недоволен. В его голосе чувствовалось раздражение, он даже упрекнул за то, что танковую армию генерала Катукова ввели в полосе 8-й гвардейской… Ведь Ставка предлагала другой план.
Маршал Жуков обещал к исходу следующего дня — 17 апреля — прорвать оборону на Зееловских высотах.
Сталин ответил:
— Мы думаем приказать Коневу направить танковые армии Рыбалко и Лелюшенко на Берлин с юга.
Жуков согласился.[1]
…19 апреля рано утром мы с Борисом Горбатовым решили переехать в расположение других армий, где, по нашим сведениям, бои шли «веселей». Куда? К Чуйкову? Но там наши соратники Иван Золин и Всеволод Вишневский. К Берзарину? Там правдист Яша Макаренко.
Мы целый день ехали на своей «эмке» вдоль фронта. В памяти остался разговор командира полка Гумерова с Горбатовым о жарких боях, которые вели его батальоны.
— Гумеров опытный, знающий офицер, — сказал Горбатов. — Он очень уверенно планирует каждый бой. Он из дивизии Антонова корпуса Рослого. Помнишь, встречали Рослого под Краснодаром? Это он. Вот куда махнул!.. А еще Гумеров рассказал, что они идут теми же дорогами, по которым когда-то русская армия двигалась в годы семилетней войны.
Рядом сражались и продвигались вперед корпус генерала Д. Жеребина — участника хасанских и испанских боев, а также корпус генерала П. Фирсова.
Все время, пока мы ехали, слева доносился гул артиллерии, то утихавший, то вновь свирепевший. По пути попадались грузовые машины со снарядами, самоходки, орудия — «пушки к бою едут задом». Громыхая, двигались танки.
Наконец мы добрались до Кунерсдорфа. Этот маленький городок ничем не напоминал своего знатного тезку, у стен которого русские войска в 1759 году разбили войска Фридриха II. Но за этот маленький Кунерсдорф сражение шло жаркое. Мы попали в расположение 150-й дивизии. Ее полки были выведены во второй эшелон для пополнения. Большая группа молодых, бледнолицых ребят стояла в большом дворе фольварка. Многие из них недавно освобождены из концлагерей и теперь рвались в бой. Я подошел к одному из них и разговорился. Звали его Николай Бык, родом из Сумской области Кролевецкого района, из хутора Жабкина. В 1942 году его угнали немцы; больше двух лет он скитался из лагеря в лагерь, трижды бежал и трижды был пойман, а вот после четвертого побега, спрятавшись ночью в лесу, утром явился на передовые позиции наших войск.
Дивизия уже сутки отдыхала, но к вечеру приехал в расположение штаба дивизии командир корпуса генерал С. Переверткин и сказал:
— Отдохнули? Хватит! Завтра переходите в первый эшелон.
— Есть! — ответил комдив В. Шатилов.
— Двигаться будете вот куда, — комкор показал карандашом по карте. — Претцель. Понятно?
— Ясно, — ответил комдив.
20 апреля с утра полки дивизии вышли на передовые позиции и вступили в бой за Претцель. Кунерсдорф опустел. В полдень ко мне подошел полковник с артиллерийскими погонами и сказал:
— Вы корреспондент? Поедемте со мной… Сейчас будут стрелять из дальнобойных по Берлину.
— По Берлину? — переспросил я.
— Да, садитесь.
Я был один, так как Горбатов часом раньше уехал в штаб корпуса к Переверткину.
Наша машина мчалась по дорогам соснового леса, прикрывавшего Кунерсдорф с запада. Был хороший, солнечный день. Желтые стволы сосен, казалось, стояли сплошной стеной.
Машина вырвалась на большую поляну, и в стороне от дороги, под тенью деревьев, мы увидели батарею.
Полковник соскочил с машины и подошел к батарейцам.
— Кто командир батареи? — спросил полковник.
— Я, — ответил старший лейтенант и козырнул.
— Приготовьте орудия к огню по Берлину, — спокойно сказал полковник. — Где ваша карта?
Командир батареи вынул из планшетки карту и раскрыл ее.
— Вот видите? — спросил полковник, — район Сименсштадт… Давайте пальнем туда… Пусть привыкают…
Через несколько минут наводчики орудий, заряжающие, подносчики снарядов, усталые после долгих боев люди, стояли у своих орудий и ожидали приказа.
Наступила необыкновенная тишина. Будто мир сошел на землю. Но тут раздался громкий, взволнованный голос командира батареи:
— По Берлину, за наших замученных матерей, жен, детей, за братьев и сестер… о-о-о-огонь!
Это было 20 апреля в 13 часов 50 минут.
И люди, исполняя такую долгожданную, тронувшую их сердца команду, дернули шнуры.
