Выстрелы прекратились, но голоса слышались совсем близко. Насмотревшись на полицаев в брянском лагере, я ненавидел их больше, чем немцев. Чувствуя их приближение, я решил обороняться. Нажал крючок, но выстрела не последовало. Вероятно, в стволе оказался испорченный патрон. Попытался его извлечь, но не смог. Шомпол потерялся, наверное, во время переправы через ручей.
Вдруг позади меня, там, где утром находился пост, сухо ухнула противотанковая пушка. Тотчас с крыши мельницы повалил дым. Пушка ударила еще несколько раз. Потом послышались голоса. Приподняв голову, я увидел наступавших немцев. Теперь путь к лесу был нам отрезан. Поднявшись во весь рост, пренебрегая всякой осторожностью, Соболев побежал правее к дороге, которая шла между мельницей и лесом.
Соболева убили на моих глазах. Ему что-то закричали, но он продолжал бежать, не оглядываясь. Грохнуло одновременно несколько выстрелов, и он упал, точно споткнувшись, и уже не поднялся.
Я встал во весь рост, уверенный, что и меня застрелят. Во время боя я и не заметил, что со времени атаки прошло уже много времени — солнце клонилось к закату. Я стоял один среди ржаного поля, залитого прощальными лучами. Ко мне приближалась цепь наступавших. Уже четыре дула винтовок угрожающе смотрели на меня. Еще миг и все будет кончено… В последнем молниеносном усилии я обратился ко Всевышнему, и в этом хаосе, которым объята была тогда земля, Господь услышал мою молитву: меня не застрелили.
Потрясенный смертью Соболева и своим спасением, безучастно глядя на окружавших меня солдат, я отдал им винтовку и патроны. Подталкивая прикладами, меня погнали к лесу. Я не задавался вопросом, почему эти немцы так хорошо говорят по-русски. Не замечал я, как от моих брюк отрезали пуговицы, чтобы не убежал. Я с любопытством рассматривал людей в немецкой форме с красными петлицами.
«Всё, чего мы ожидаем от будущего — это правосудия, но не мести».
Вспоминая все прочитанное в эмигрантской прессе за послевоенные десятилетия, особенно до прибытия на Запад «третьей волны», невольно замечаешь явную неприязнь к подсоветским людям и недовольство ими. Многие статьи пестрят такими фразами: «Не верьте нам: мы — дети лжи». «Им (подсоветским людям) лишь бы кошелек потолще да баба потеплее». Тут и «Драконья кровь», и другие пороки. Нет смысла приводить отдельные высказывания лиц, претендующих на знаменитость, где во всех падежах склоняется слово «страх». А читая очерк «Иван Евтеев получил приказ», спрашиваешь себя: раз уж такое умственное убожество у Иванов Евтеевых, раз народ уж так безнадежно погряз в пучине невежества и трусости — стоит ли печалиться о его судьбе?
Как сказал кто-то из французских писателей: «Народ, который может спасти лишь один человек, не следует спасать. Такой народ даже не заслуживает спасения».
В самом деле, кто такой Иван Евтеев — красноармеец 280-го полка, находившегося в 1939 году в занятой советскими войсками Польше? О его моральном облике и умственном развитии автор очерка черпает сведения из писем, адресованных Евтеевым своему дружку — Сашке Вязовому. Эти письма, если не считать рассуждений, общих для солдат любой армии мира, — просто повторение шаблонных фраз, взятых из красноармейских и официальных газет и уроков политграмоты того времени.
Но, оказывается, Иваны Евтеевы, вопреки закону природы (…Все течет, все изменяется), нисколько не эволюционировали в лучшую сторону. Оказывается, сравнительно недавно, да не простой солдат, а офицер Советской армии во время событий в Чехословакии повторял, как попугай, одну и ту же фразу и чехословаку, и американскому журналисту: «Нам дан приказ!»
И такое пишут люди, зачастую уже убеленные сединою, так сказать, в сумерках жизни!
Нет, не интеллектуальному уровню Ивана Евтеева и того советского офицера следует удивляться, а наивности и недомыслию и автора очерка, и американского журналиста! Ведь достаточно задать себе простой вопрос: могло ли письмо другого содержания в 1939 году дойти до адресата?.. (Скажу по секрету, что уже через несколько дней оба дружка сидели бы на Лубянке или тряслись бы в товарном вагоне на пути к ней.) И еще: мог ли советский офицер после истребления миллионов пленных Гитлером по лагерям, после выдачи оставшихся в живых союзниками на расправу Сталину, — мог ли он ответить американскому журналисту иначе, отлично зная, что его слова послужат лишь пищей для очередной газетной сенсации, а сам он после такого «интервью» «завербуется» на работу на один из островов ГУЛага?
Иван Евтеев в 1939 году мог питать иллюзии относительно гуманности и благородства западных стран. Советский офицер находится в более безвыходном положении. Он подобных иллюзий иметь не может.
