Думаю, что эта песня, взятая из оперы «Тихий Дон», подходит, как нельзя лучше для данного момента.
После исполнения гимна Ритвегер произнес короткую речь о новом порядке в Европе и о том месте, которое займет в ней будущая Россия. Не любит человек длинной болтовни. Этим он и нравится всем. Правда, после его речи сидевший рядом со мною Анисимов наклонился ко мне и сказал тихо:
— Пусть дадут нам возможность создать армию, а место в Европе мы найдем сами…
Бэте тоже был немногословен.
Подвыпивший Карлов начал было заплетающимся языком выражать свою преданность великой Германии, но Ритвегер перебил его тираду тостом за дружбу между германским и русским народами. Все выпили.
Подняли тост также за здоровье Ритвегера и зондерфюрера Бэте. Затем слово взял поручик Бурцев.
— Господа, — обратился он ко всем, — выпьем за наше славное казачество!
— Пра-а-вильна!
— За каза-а-чество!
— А почему это — «за казачество»? — обиделся Одолин. — Такие же русские люди!..
— Не-е-т, брат, ты нас с русскими не равняй, — возразил ему пожилой казачок с бородкой. — У нас особая статья!
— Казаки пошли от русских, — настаивал Одолин.
— А я тебе говорю — казаки…
В этот момент и появился Тарасов, которого Ритвегер послал в свою комнату, чтобы проверить: замаскировано ли окно? Он стоял бледный перед столом, уставленным бутылками и всякой посудой. Одолин наполнил стакан шнапсом и услужливо протянул ему. Тот взял дрожащею рукою стакан, расплескивая жидкость.
— Пьете тут? — крикнул он, задыхаясь. — О русском народе спорите?.. Русские те, что бьют немцев!.. Под Сталинградом и всюду!.. — Он с такой силой грохнул стакан об пол, что осколки стекла, подпрыгнув, упали на стол. — А вы!.. — кричал Тарасов. — Все мы — немецкие холуи! Мы им, — он указал на Ритвегера и Бэте, — нужны сейчас, а потом нас будут морить по лагерям!..
Выступление Тарасова было так неожиданно, что все застыли в каком-то оцепенении. У меня хмель как рукой сняло. Я понял, что Саша опять слушал радио в комнате начальника курсов и это на него сильно подействовало. А Ритвегер, плохо понимая по-русски, принимал выступление Тарасова за бранную речь против большевиков. Он улыбался, покачивая головой в знак согласия при каждом жесте Тарасова.
Но к Ритвегеру уже приближался зондерфюрер Бэте. Он сказал ему что-то на ухо. Лицо Ритвегера исказилось от гнева. Он поднялся.
— Замолча-а-ть!!.. Мерзавец! — заорал Карлов, выскакивая из-за стола.
Тарасов стоял бледный и с холодным презрением смотрел на приближавшегося противника. Подойдя вплотную, Карлов оглянулся на Ритвегера и быстро выхватил из кобуры пистолет.
Выстрелить ему не дали. Ловким движением Шубин вырвал у него оружие. Гаврищук крепко обхватил Карлова сзади. Чувствуя, что его крепко держат, он рванулся и захрипел:
— Пустите меня!.. Я застрелю этого гада!..
Но смятение уже улеглось. Ритвегер сказал что-то по-немецки и два унтер-офицера взяли Тарасова под руки и вывели из зала. Вечер был сорван. Каждый сидел, уткнувшись в свою тарелку. Только пьяный Тихонов улыбался, силясь достать кусок колбасы с тарелки ушедшего куда-то Бэте.
— Флигер алярм! — разнеслось по коридору. Тотчас завыла сирена. Некоторые спустились в подвал. Другие разошлись по комнатам. Воздушная тревога продолжалась больше часу, но ни самолетов, ни бомбежки не было слышно. Когда прозвучал отбой — никому возвращаться в зал уже не хотелось. Все разошлись по своим местам. Сон не приходил. Долго сидели или лежали на двухъярусных койках молча, курили. Понемногу успокоились. Я потушил свет. Чувствовалось, что в нашей комнате никто не спит. То здесь, то там кто-нибудь тяжело вздыхал или вспыхивала при затяжке сигарета.
Я не был согласен с выступлением Тарасова. Несомненно, на него повлияла советская пропаганда и воспоминания о зверском отношении немцев и к населению и, особенно, к пленным. Но если нельзя доверять немцам, то еще меньше можно доверять Сталину. Ему русский народ нужен даже больше, чем немцам. Если он выиграет войну — он будет мстить всем, кто остался на оккупированной территории.
Тарасов легко поддался пропаганде, потому что советская власть непосредственно его не коснулась. С моим опытом ничего доброго от Сталина я не жду, и победа Красной армии под Сталинградом меня не особенно радует. Разве что это заставит Гитлера изменить свою политику по отношению к народам России.
Утром нас выстроили внизу у здания. Из дверей канцелярии в сопровождении унтер-офицера вышел Тарасов. На нем была почти новая красноармейская шинель и шапка. За спиной на одной лямке болтался «сидор». В правой руке, подмышкой, он держал свернутое одеяло.
Немного спустя вышел Ритвегер. Лицо его было озабочено.
