Мы выпили по чашке ячменного кофе и вышли на перрон. Он пустовал. Мороз загнал немцев в здание. У фонарного столба стоял молоденький ефрейтор с чемоданом у ног. Длинными затяжками он докуривал сигарету и мечтательно чему-то улыбался. Окинув взглядом его фигуру, я быстро понял причину его радости. Левый рукав его шинели был пришпилен булавкой, чтобы не болтался во время ходьбы. Этот уже отвоевался. Едет домой, наверное, из госпиталя. Мечтает о встрече со своею невестою или женою.
Наконец из морозной мглы в клубах пара показался обросший инеем паровоз. Поезд еще продолжал медленно двигаться, когда на подножке вагона в середине состава мы заметили военного в черной кубанке. Он спрыгнул и легко пробежал несколько шагов по ходу поезда. Следуя его примеру, таким же образом спрыгнули еще несколько военных, тоже в кубанках или папахах. Одеты все в немецкие шинели, иногда с меховым воротником или башлыком. У каждого за плечом — карабин. Только у первого через грудь на ремне висел немецкий автомат.
Поезд остановился. Остальные приехавшие степенно сошли по ступенькам и начали собираться вокруг казака с автоматом. Тот уже заметил нас и помахал нам рукою. Я не спускал с него глаз и рассматривал его. Среднего росту, крепко сбитый; из-под кубанки выбивается русый чуб; на плечах фельдфебельские погоны. Ноги обуты в хромовые сапоги со шпорами. Он улыбается нам своими серыми озорными глазами.
— Встречать нас пришли?.. Фельдфебель Шубин, — просто представляется он, протягивая мне руку.
Нас окружила вся группа приехавших. Они рассматривают эмблемы с буквами РОА на рукавах, расспрашивают о житье-бытье.
— Шнапсу дают немцы?
— А как жратва здесь?
— Бабы есть тут?
— Далеко до школы?
Я еле успевал отвечать. Карпушин был тоже перегружен вопросами. Чтобы не терять времени, я указал Шубину на часы. Мы направились к выходу. Немцы перед нашей ватагой почтительно расступались. Особое впечатление произвел рослый казак в малахае. Один офицер торопливо достал аппарат и сфотографировал его.
Город уже проснулся. Кое-где и на этой разбитой улице начали попадаться закутанные в платки и шали женщины. Они шли в одном и том же направлении, — наверное, к базару. Одной молодайке с накрытой полотенцем корзинкой казак в малахае шутливо преградил дорогу.
— Как здоровьице, Маша-Глаша? — весело затараторил он. — Неужто не признали?.. Это ж я, Вася!.. Разрешите вас проводить до хаты?
Та удивленно посматривала на чудного немца, робко улыбаясь. А казак еще что-то ей сказал тихо, отчего её щеки зардели, и она засмеялась.
Он догнал нас уже у кремля. Несколько казаков забрались каким-то образом на стену и оттуда перекликались со стоящими внизу.
— Стари-и-нный город! — восхищался один казак, покачивая головой. — Ишь ты, какой он — Смоленск!..
Шубин хотел уже всей компанией осматривать древние сооружения, но я его остановил. До обеда оставалось не так уж много времени, а нам надо было протопать еще с километр до уцелевших зданий на окраине, где находились курсы, и разместить приехавших по комнатам.
Как только мы прибыли на место, я отправился докладывать начальству. Но лейтенант Ритвегер с переводчиком уже спускались по лестнице. Я последовал за ними. Казаки уже успели построиться в две шеренги перед входом. Шубин в молодцевато сдвинутой набок кубанке подал команду «Смирно!» и, приблизившись четким шагом, позванивая шпорами, отрапортовал начальнику курсов о прибытии.
Ритвегер остался доволен, хотя разношерстное обмундирование вызвало на его лице гримасу.
— Здраст, казак! — мощным голосом крикнул он. — За Русь!
— Здравия желаем, господин лейтенант! — дружно ответили казаки.
Лицо начальника курсов посветлело. Он отдал приказание и к обеду нам выдали шнапса. Мы подняли тост за славное казачество.
Прибытие казаков внесло некоторое оживление в обстановку курсов. Все они приехали сюда с фронта, где в разных немецких частях принимали участие в боях. А Шубин недавно вышел из госпиталя после ранения. В перерывах между лекциями казаков обычно окружает группа курсантов. Расспросам нет конца. Судя по рассказам казаков, питание и жалование на фронте они получали наравне с немцами. Немецкие офицеры относились к ним очень хорошо.
Две комнаты, отведенные казакам, превратились в, своего рода, клуб, где курсанты засиживаются допоздна. Среди казаков есть один гармонист с русским баяном. Обычно он тихо начинает наигрывать какую-нибудь знакомую мелодию. Тут же его сосед по койке — Колесников — затягивает песню. Часто вспоминаем о том, как «Поехал казак на чужбину далеку на верном коне на своем вороном…» Следующие строки уже подхватывают несколько голосов. Песни собирают много слушателей. Иногда приходят немцы. Особенно частым гостем бывает один унтер-офицер, любящий песню про Стеньку Разина. Он и сам подлаживается и поет по-немецки. Как правило, он приносит сигареты или шнапс.
