На другой день прямо из типографии я зашел к Тане. Меня забеспокоило, что, несмотря на поздний час, дверь оказалась закрытой. Я отыскал ключ, вошел в дом и зажег лампу. Все было в порядке. В спальне на заправленной кровати возвышалась пирамидка подушек в белых, вышитых по углам наволочках. Между диваном и шкафом висела по-прежнему гитара с голубой лентой. Иллюстрация пшеничного поля в скромной рамке над спинкой дивана все так же смотрела на меня. Не было только хозяйки…
Мне вспомнилась Пасха.
Я пришел тогда раньше Тани. На столе красовался приготовленный кулич с верхушкой, обмазанной белым кремом. Две тарелки и два стаканчика стояли почти рядом.
Я уселся тогда на диване и незаметно задремал. Не расслышав шума открываемой двери, я проснулся от её пристального взгляда.
Она стояла против меня вся раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и от ветра. Мы похристосовались с нею, сели за стол и выпили по стаканчику красного французского вина.
— Спой что-нибудь, — попросила Таня, подавая мне гитару.
Я плохо играю на этом инструменте. Знаю лишь кое-какие аккорды для цыганских романсов.
Я спел ей один, который когда-то мне очень нравился.
— А еще какую знаешь?
Перебирая струны, я запел «Костер».
— Обожди, — остановила она меня, когда я закончил куплет:
— Повтори еще раз, — попросила она.
Я снова пропел романс до конца. Она смотрела на меня восхищенно, даже с завистью.
— Откуда ты знаешь столько песен?
Я сам никогда не мог ответить себе на этот вопрос. Где-то, когда-то слышал, наверное, пластинку или чьё-то пение и песня оставалась в памяти — если не навсегда, то надолго.
Одно за другим сменялись кружева воспоминаний…
Однажды по какому-то случаю Таня сказала:
— Если меня не будет — женись на украинке… Обещаешь?..
— Да что ты, Таня? — взмолился я. — Почему тебя не будет?
— А так… Убить могут, — ответила она просто. — Сейчас же война!..
— Так меня тоже могут убить!
Никакого обещания я ей тогда не дал. Мы так сроднились за этот год, что я не мог себе представить жизнь без Тани…
Я перебирал в памяти все детали нашей первой встречи, а Таня все не возвращалась.
Несколько раз, заперев дверь, я выходил на улицу и доходил до угла, из-за которого она обычно появлялась, но кругом было пусто. Один раз, заслышав шаги во дворе, я вскочил и открыл дверь, но в темноте промелькнул силуэт мужчины, шедшего в глубину двора. Я снова уселся на диване и перед рассветом уснул.
Утром я вернулся в полк и объяснил все Орличенко. Тот дал мне увольнение на сутки, и я отправился на поиски.
Я побывал первым делом на аэродроме. Там мне сказали, что Таня на работу не приходила. В полиции среди задержанных её тоже не оказалось. Не было её ни в гестапо, ни в тюрьме. Ничего не знала о своей подруге и Женя. Вечером, усталый, я снова вернулся в осиротевший домик и провел там бессонную ночь. Таня не вернулась…
Следующий день был воскресным.
Как только рассвело, я вышел на улицу и побрел, сам не зная куда. Совершенно не заметив, остановился у храма. Безразличным взглядом пробежал по рядам могильных крестов, захороненных здесь немцев. Дверь храма была открыта. Я прошел внутрь. Справа, у Распятия, заметил фигуру военного. Приблизившись, по седине на висках узнал эмигранта Е. Я встал на колени и молился, пока в храм не вошел священник. Тогда я вспомнил, что срок увольнения истек и мне нужно возвращаться в полк.
В редакции знали о моем горе. Особое участие проявил Николай Семенович. Он принес мне чаю и разложил на тумбочке порции хлеба за два дня, сахар и повидло.
— Ты ешь, Володя, — советовал он. — А то исхудал, как доходяга.
Я отпил немного уже остывшего чаю.
— А знаешь, Володя? — снова обратился ко мне Николай Семенович. — Есть еще одна тюрьма: С. Д. Ты был там?
Я поставил котелок на пол, схватил фуражку и побежал к выходу. Мне часто приходилось ходить в типографию и часовой пропустил меня без увольнительной записки. Но в тюрьме С. Д. Тани тоже не оказалось.
Удрученный неудачей, я снова вернулся в полк и попросил пропуск для поездки в деревню. Получив от доброго редактора этот документ, я отправился на велосипеде в деревушку, указанную Таней. Я легко отыскал её и обошел все дома. Тани не было и там.
Усталый, вернулся вечером в полк, где меня уже ждал Орличенко. Он сидел за столом, перебирая бумаги. Горчихин, Смоляров и Фомкин укладывали в ящик подшивки газет, книги, папки с рукописями. Я не придавал этому никакого значения. Безразличный ко всему, подошел к столу.
— Вы в какой тюрьме были сегодня утром? — спросил меня редактор, сцепив пальцы над столом.
— С. Д.
— А знаете — женщина, которую вы разыскиваете, находится там… Я звонил в то учреждение…
Снова я хотел уже бежать в город, но Орличенко меня остановил.
— Сегодня уже поздно. Пойдете завтра… Я приготовлю вам письмо к знакомому офицеру… Он там — самый главный.
