Так это было полностью

Орличенко с одним зондерфюрером пьянствуют. Сегодня с утра налычились и побрели в обнимку по улице.

— Довольно пьянства на Руси! — крикнул им вдогонку Яша Фомкин.

Орличенко только махнул рукой, не оборачиваясь. «Мне, дескать, все равно». Его, наверное, отправят в особый лагерь, как полковника Кузьмина.

Пьянствуют многие. Карлов пьет даже древесный спирт.

Почему люди (особенно русские) в трудные моменты жизни отдаются пьянству?.. Чтобы как-то сбавить нервную напряженность? Чтобы уйти на время от печальной действительности? Или просто это проявление трусости?..

В немецком госпитале работают русские женщины. Некоторые из наших уже завели там себе подруг. У нас с Берестовым по этому вопросу вполне совпадает точка зрения. Женщины находятся в неволе. Рабыни… В таком положении их не трудно «очаровать». Берестов добился, чтобы женщин отпускали по воскресеньям в город. Вчера некоторые из них пришли к одному русскому эмигранту, что живет поблизости от парка. Немного повеселились, попели. Большинство женщин привезены сюда из северных областей России.

В школе нет электричества. Печатную машину крутят вручную. Газету отправляем на юг Франции и в те батальоны, которые еще находятся вне зоны боевых действий. Неизвестно — доходят ли они туда или нет?

Что делается сейчас в батальонах Вахэ, Бочарова, Снисаревского? Хорошо бы попасть туда.

Завтра снова уезжаем в командировку на фронт.

С первых же дней работы при штабе 7-й армии в Лё Ман многие из сотрудников отдела пропаганды и редакции газеты почувствовали, что фюрер здесь большой любовью не пользуется. Это было заметно по случайно оброненным некоторыми офицерами штаба фразам, по плохо скрываемому иногда презрению к вождю и, наконец, по доброжелательному отношению к нам, русским.

Особенно эту неприязнь к фюреру ощущал Берестов, занимавшийся теперь, главным образом, переводами статей из центральных газет.

Исключительно умный человек, не по летам вдумчивый и скромный, он иногда слышал такое, что наводило его на мысль о существовании заговора.

Берестов никогда не передавал никому услышанного (кое-что я узнал от него уже во время отступления из Франции, когда все рушилось), но в разговорах о событиях на фронте он иногда замечал:

— Положение может выправиться только после ухода Гитлера от власти.

После открытия второго фронта ошибки сверху посыпались, как из рога изобилия. Фюрер делал глупость за глупостью. Это уже стало традицией, и мы ничему не удивлялись. Но, не дождавшись ничего путного от «человека провидения», мы с некоторого времени стали надеяться, что провидение уберет самого человека.

Неудавшееся покушение на Гитлера 20 июля 1944 года ошеломило нас больше, чем высадка союзников в Нормандии.

Высадки все ждали и в успехе её никто не сомневался. «Атлантический вал», которым часто хвастался Геббельс и другие нацистские недоучки, большинство офицеров и солдат считало «бумажным драконом». Только больному Гитлеру и его подхалимам могло казаться, что несколько разношерстных дивизий, растянутых на таком огромном расстоянии, могут воспрепятствовать высадке союзников с их колоссальным превосходством в технике и людских резервах. События на западном фронте развивались так, как и следовало ожидать. Сюрпризом для многих было лишь месячное топтание Монтгомери с его армейской группой (одна английская и одна канадская армии, плюс межсоюзная авиация) под Каном.

Казалось бы, все здесь располагало к одержанию легкой победы. Как и в Африке, противник был отрезан (там пустыней, здесь — действием авиации) от своих баз. Вооруженные силы, находившиеся под командованием фельдмаршала, имели численное превосходство над 4-й немецкой армией, состоявшей большей частью из третьесортных солдат и фольксштурмовцев. Фактически командовал этой армией уже не хитрый Роммель, как в Африке, и не фиктивный командующий, а «гениальный» ефрейтор — впавший в безумие фюрер.

Несмотря на все свои преимущества, войско Монтгомери продолжало топтаться на месте.

Как пишет Ральф Ингерсол в своей книге «Совершенно секретно»: