Означает ли это, что то, что мы собираемся простить такому человеку, как Сартр, мы не простим Гитри? Так, Жан-Поль Сартр, не колеблясь ставил свои пьесы во время Оккупации для франко-немецкой публики (это было в случае с «За закрытыми дверями» и «Мухами»), которые получили официальное разрешение от Propagandastaffel, не приглашая коллаборационистов интеллектуалов на генеральные репетиции, именно так проводит защиту Луи Парро (Louis Parrot) в своей книге «L’Intelligence en guerre»: «Сартр практиковал подполье при ярком свете и вёл опасную и тонкую игру[120]». Разве, в конце концов, нельзя было в этих же словах сформулировать позицию Саша Гитри при Оккупации, во время зачитывания постановления о прекращении его судебного дела?
В любом случае, в ноябре 1945 года было уже слишком поздно. Ровно 10 числа Общественная палата (Chambre civique, создана 26 августа 1944 года для суда над коллаборационистами, действия которых не подлежат уголовному наказанию; она ставит осуждённых в состояние национального унижения и наказывает их поражением в правах. — Прим. перев.) принимает решение о возбуждении повторного расследования. Риск заключается в следующем: Саша Гитри может быть поражён в правах! Для него это было бы страшным испытанием. Жаду напишет по этому поводу такую ужасную фразу: «Без присутствия рядом с ним Ланы Маркони он бы не продержался, я это повторяю, чтобы хорошо понимали, какими были дни этих двух лет». Но Лана была там, она поселилась в доме на Элизее Реклю. 28 декабря состоялась помолвка.
За три дня до Рождества он отправляется на улицу Соссэ (Saussaies, где расположено Министерство внутренних дел. — Прим. перев.), где подвергается длительному допросу, проводимому старшим инспектором. Пресса, как всегда, приняла это известие с радостью. И его старые враги не остались в стороне. Сын Люсьена Декава, Пьер, заявляет: «Учитывая его материальное положение, он мог бы остаться в стороне от парижской жизни во время Оккупации. Поскольку его деятельность создавала у колеблющихся впечатление, что нужно смириться со свершившимся фактом поражения и продолжать жить как прежде, этим он оказал стране медвежью услугу». Тем временем Андре Билли объявляет, что уйдет из Гонкуровской академии, если Саша останется её членом.
Немногие друзья Саша всё обдумали и предложили ему принять Мориса Шуманна (Maurice Schumann), который «знает», что Гитри — искупительная жертва чистки:
— Скажите, что я могу сделать для вас?
— Ну, пусть мне дадут то же оружие, которое привело меня в тюрьму!
— Что вы имеете в виду?
— Чему я обязан всем, что со мной произошло? Лондонскому радио, которое довело меня до позорного столба. Поэтому я прошу разрешить мне просто выступить по радио в течение часа. Так я смогу объясниться перед французами!
— Ах, конечно, нет! Ваша стратегия неверна. Сегодня против вас нет никаких обвинений. Поэтому вам не следует вести себя как обвиняемый, который должен себя защищать. Нет, этого не надо делать, и мы этого не хотим!
1945 год закончился так же печально и был ещё тяжелее, чем предыдущий. Саша пережил много предательств. Одно из них он отметит особо: «Среди стольких измен, малодушия, подлости, неблагодарности, вот то, по правде говоря, к чему я по-прежнему испытываю отвращение». Читая «Театральный ежегодник» (Annuaire des théâtres), своего рода справочник парижских театров, в котором каждый директор публикует полную историю своего театра, Гитри обнаружил, что в этом издании 1945 года театр «Матюрэн» польщён тем, что поставил у себя «Ноно»; театр «Мишель» — «Ночной сторож»; театр «Буфф-Паризьен» — «La Pèlerine écossaise, «Помечтаем...», «Жан де Лафонтен»; театр «Пигаль» — «Истории Франции»; театр «Эдуарда VII» — «Моцарт» и «L’Amour masqué». Но ничего, ничего, абсолютно ничего об огромных успехах Саша в театре «Мадлен», которым по-прежнему руководил Андре Брюле (его содиректор, Требор, умер)!
Гитри сравнивает театр «Мадлен» с потаскушкой. Да, он расценивает этот театр, свой театр-талисман, как последнюю из девок. Все его творения, созданные за пятнадцать лет, были для театра «Мадлен», и следует признать, что это было благословением для его владельцев, иначе вряд ли бы он пользовался успехом. В 1933 году Гитри хотел уйти, но судебный процесс помешал ему. Он остался, быстро забыл, а в 1940 году срок действия связывавшего их контракта истёк — и вот, он сегодня забыт, что ещё хуже — от него отреклись!
Средства, полученные от издания своей пьесы «Да здравствует император!» он использует для проведения официального расчёта с Андре Брюле, патроном театра «Мадлен», где была поставлена эта пьеса. В этом издании мы можем прочитать: «Эта пьеса была впервые представлена в Париже 11 мая 1941 года в театре, которого для автора больше не существует».
***