Свернув в мой двор, Сашка привычно припарковал машину под моими окнами, помог мне выйти, дверь придержал, а я его обняла и поцеловала. Он с готовностью откликнулся, и я внутренне оттаяла: всё у нас хорошо.
— Ника говорит, что ругаться — это нормально, — зачем-то сообщила я Емельянову позже.
Он моим словам не на шутку удивился.
— Так мы, вроде, не ругались.
— Я образно. И она права — не может всё быть гладко и чинно. Правда ведь?
Сашка угукнул, но, кажется, мало заинтересовался моими словами. Выкладывал пальцами дорожку на моём бедре, и был весьма увлечен этим процессом. Мне даже пришлось потрясти его:
— Саша, ты меня слушаешь?
— Конечно.
— И что ты думаешь?
— Думаю, что ты права, — проговорил он со сдерживаемым смехом. После чего попросил: — Перевернись на спину.
Я голову локтём подпёрла и в лицо ему глянула. После чего отказалась.
— Нет.
— Почему?
— Потому что.
Тогда он сам меня на спину завалил, быстро поцеловал, а я рассмеялась. Обняла его, поводила ладонью по широкой спине, щекоча. Что ещё мне оставалось? Прижалась губами к его подбородку.
— А со своим бывшим ты часто ругалась? — вдруг заинтересовался он.
Я глаза открыла, взглянула с недоумением.
— Причем здесь Вовка?
— Просто любопытно. Часто?
— Бывало.
— Ты расстраивалась?
— Саша, ты задаешь странные вопросы. Конечно, расстраивалась. Когда люди всерьез ругаются, это плохо.
Емельянов странно скривился, лёг на спину, задумался о чём-то.
— Наверное.
Чтобы окончательно помириться с ним, я пообещала.
— Не буду больше лезть в твою работу. Тебе, на самом деле, лучше знать, как правильно.
Он руку мне на затылок положил, пригибая мою голову к своей груди, пальцы приятно зарылись в мои волосы. А Сашка пообещал:
— Если выкуплю «Мир», он будет весь твой.
Я улыбнулась, но приказала себе слишком не радоваться, ни к чему Емельянову это видеть, но он всё равно почувствовал, что я улыбаюсь, и шлёпнул меня по ягодицам.
— Я сказал «если». Там проблем куча, я уже больше года валандаюсь и никакого толка.
Я губами к его груди прижалась, раз, другой, и заверила его, что всё, в итоге, выйдет так, как хочет он. Ведь он самый умный и самый прозорливый. Гений, в общем.
Сашка потянулся к ночной лампе, свет выключил и, усмехнувшись, проговорил в темноту:
— Это была грубая лесть, но всё равно приятно.
Среди ночи меня разбудил телефон. Мой мобильный вдруг заиграл избитую мелодию, да так громко, что я на постели подскочила, не в силах сообразить, что происходит, где я и сколько времени; почувствовала, как Сашка завозился рядом, затем что-то сказал в сердцах, и я, опомнившись, потянулась за телефоном. А услышав Ленкин голос, с возмущением поинтересовалась:
— Лена, ты с ума сошла? Сколько времени, вообще?
— Половина третьего, — сообщила мне сестрица грустно, а я нахмурилась.
— У тебя или у меня?
— У нас один часовой пояс, — едко сообщила она, а я догадалась поинтересоваться:
— Что случилось?
— Во-от! — сразу заныла она. — Вот с этого и нужно было начинать! А не орать на меня!
— Я не орала… Что случилось?
— Таня, — вдруг явственно всхлипнула она, — он сволочь!
— Кто? — перепугалась я. Затем вспомнила про спящего Сашку, из постели вылезла, путаясь в лёгком одеяле, наощупь нашла халат на кресле, и из спальни вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
— Буров, кто! Скотина. Он собирается меня бросить!
— Подожди. Ты же говорила, что сама его бросила, ещё на прошлой неделе.
— Я об этом раздумывала. А сегодня… Сегодня он приехал, получил, что хотел, и сразу вскочил, давай одеваться. Чтобы к жене ехать! Таня, это чёрт знает, что такое. Я ему что, кукла надувная? Сделал дело и бежать?
— Лена, успокойся. В конце концов, он ни куда-то побежал, а к жене.
— И мне от этого должно быть легче? Он мужик или где? Если ты заводишь любовницу при живой жене, значит ты должен быть уверен, что потянешь обеих. Разве я не права? А если так пойдёт и дальше, он мне деньги начнёт на тумбочке оставлять?
Я невольно поморщилась.
— Ты говоришь какие-то ужасы.
— Я в этом ужасе живу! — вдруг рявкнула мне сестрица в ухо, и я трубку поторопилась отвести. Услышала подозрительные звуки и поинтересовалась: — Ты пьёшь?
— Я стресс снимаю. Разницу чуешь?
Я присела на подлокотник кресла, поразмышляла недолго, ничего умного не придумала, в голове полная каша после столь резкого пробуждения, и, в итоге, предложила:
— Может, ты приедешь? Хотя бы на выходные. Дух переведёшь, успокоишься…
— Не знаю, — совершенно несчастным голосом проговорила Ленка. — Мне плохо. Может, ты ко мне приедешь? Мы с тобой в клуб сходим или ещё куда-нибудь.
— Я не могу, Лен. У меня работа и, вообще…
Дверь спальни приоткрылась, и показался заспанный Емельянов. Посмотрел на меня с недовольством.
— Тань, три часа ночи.
— Я иду, — одними губами проговорила я, но зря шифровалась, потому что Ленка всё равно расслышала мужской голос и тут же, совершенно другим тоном — трезвым и любопытным, потребовала ответа:
— Ты не одна? У тебя кто-то есть?
Я в тоске подняла глаза к потолку. Вот в три часа ночи как раз самое время признаваться. Сашке же показала свою руку с растопыренными пальцами и пообещала:
— Пять минут.
