Если бы он дотронулся до нее, он почувствовал бы, что она вся похолодела. Они стояли друг перед другом, словно не замечая толпы демонстрантов, запрудившей соседний бульвар… Крики, взрывы гранат, черные и красные знамена в руках возбужденных молодых людей и странный, неожиданно прозвучавший в холодном вечернем майском воздухе звон колокола Сорбонны, который, словно эхо, воскресил далекий звон колоколов и шум толпы в день их первой встречи. Унесшаяся куда-то вдаль, в прошлое, окутанная плотной пеленой воспоминаний, где время не движется, где все остановилось, она протянула, нет, скорее, выбросила руки вперед — движением неуверенным и резким, как это делают обычно слепые, желая убедиться в чьем-то присутствии и отчаянно пытаясь вырваться из окружающего их одиночества, ведь даже простое прикосновение может создать какую-то видимость человеческих отношений, пусть пока трудно угадать, что они предвещают: новую встречу или новую разлуку. Она заметалась между прошлым и настоящим… И вдруг ей стало абсолютно ясно: здесь ее может ждать только одно — потеря, разлука. И ее внезапно пронизала острая тоска, не та, прежняя — совсем иная, еще более ощутимая, более глубокая, какой она не знала раньше. Ей захотелось прикоснуться к Матье, дотронуться до него — ведь он тут, он совсем рядом, и вместе с тем так далек от нее, ибо, несмотря на видимую близость, их разделяет время, — ей захотелось извлечь из него искорку жизни, каплю надежды на возобновление каких-то отношений, хотя бы отдаленно похожих на утраченную близость. Но руки ее бессильно опускаются. Все, что, казалось ей, сулило надежду, вдруг разом исчезло; очевидно, все это было нереально и существовало лишь в ее воображении. Она оглядывается вокруг, чтобы убедиться, что это все не сон. И в этот самый момент, крикнув: «Осторожно!» — он толкает ее в соседнюю улочку… именно в тот момент (а может, чуть позже), когда она мысленно вернулась в прошлое, которое внезапно открылось ей в сверкнувшем мгновении настоящего.
Как будто ничто никогда не прерывало нашей истории, начавшейся здесь, именно здесь, в этом квартале, совершенно не изменившемся с того дня, когда ты неожиданно появился в нескольких метрах от ворот и, крикнув: «Осторожно!» — решительно и нежно взял меня за плечи, подтолкнув к воротам.
Ты утащил меня с мостовой, где я плясала… Плясала одна, совсем не думая о свистевших вокруг пулях, о разлетающихся стеклах, о падающих сверху камнях, меня словно опьянило всеобщее исступление, которое после стольких дней существования на грани жизни и смерти внезапно охватило Париж, и он весь в едином порыве ликовал: «Вот они!» Я плясала, а парижское небо надо мной вспыхивало огнями фейерверка, то желтыми, то красными… Я не знаю, что со мной случилось: я словно сошла с ума, а может, была просто потрясена, увидев танки 2-й Б. Д.[5], которые медленно спускались по бульвару, время от времени стреляя холостыми зарядами; помню только, что я, точно бабочка, закружилась на их пути и все кружилась и кружилась, не в силах остановиться… Это не было проявлением храбрости или патриотизма, не было и ребяческой бравадой перед лицом опасности — просто бездумность, которая помогла мне выдержать четыре года оккупации, когда я осталась совсем одна, когда пришлось переносить нужду, голод и холод. Я должна была пройти через все это. И остаться живой.
Самолет стремительно падает вниз и летит над самыми крышами, словно он вынырнул из Люксембургского сада, буквально в двух шагах отсюда; он пикирует прямо на нас, сейчас он упадет… Но нет, он делает разворот и взмывает ввысь, подхваченный лучами прожекторов, пересекающимися в летнем небе, — голубыми, зелеными и желтыми. В августовской ночи воют сирены, отовсюду стреляют: справа, слева, сверху, снизу, из подвалов, из окон, из дверей, из-за каждого угла. Бог знает, откуда они явились, эти таинственные тени, и что ими движет, ненависть или жажда убийства, — они прячутся на деревьях, в люках канализации, у входов в метро. Душная, влажная ночь наполнена свистом пуль, гулом самолетов, воем сирен, звоном колоколов — шумом и гамом, оглушившим Париж. Не сложивший оружия, не смиривший своего гнева Париж в этот день вывесил свои флаги и распахнул свое сердце.
Флаги разыскивали на дне чемоданов и шкафов, их в спешке делали из полотенец и тряпок, из ковров, простыней и платков, из всего, что хоть отдаленно напоминало три цвета, и теперь в желтых вспышках огней они были видны повсюду: на окнах, на балконах, на дверях, на уличных фонарях. И низкий голос большого колокола Собора Парижской богоматери звучал в громком хоре колоколов, которым город приветствовал этот день.
