Солнце уже начало садиться, когда дверь наконец открылась. «Тальмон!» — позвал командир. Лицо Венсана было спокойным, точно он вышел из дверей факультета. Парень, задержавший нас в лесу, подошел к командиру. «Ты отведешь их в Фурш дю Руа, на то самое место, где нашел». Мы уже двинулись в путь, когда командир вдруг снова позвал нас… Он вспомнил, что мы были голодны. Я быстро пробормотала: «Нет, я вовсе не хочу есть». Но Венсан, поблагодарив, вернулся в хижину. Я-то думала, что и он откажется, а он согласился. Я пошла следом. Командир вытащил из-под кровати большую картонную коробку и положил перед нами хлеб — буханку настоящего хлеба, — большой кусок масла и открыл банку с паштетом. Горло свело судорогой, во рту все еще ощущался вкус сырых земляных груш. Я смотрела на разложенную перед нами еду, но ни к чему не могла притронуться. «Ну-ну, берите же», — сказал командир. Но уже не было ни голода, ни желания есть. Венсан тоже не мог есть, видимо, и у него в горле стоял ком, я думаю, ему, как и мне, хотелось тогда только одного: уйти как можно скорее. Но он не спеша начал резать хлеб. Отрезав два толстых ломтя, он намазал их маслом и положил сверху толстый слой паштета. Затем он отрезал еще два куска и снова не спеша повторил всю операцию. Я дрожала от нетерпения. Сделав бутерброды, он снова поблагодарил командира. Тот пожал Венсану руку и посмотрел на него долгим взглядом, словно что-то хотел сказать ему одними глазами, а потом протянул пачку сигарет.
Как только мы снова оказались вдвоем в Фурш дю Руа, мы бросились бежать к станции. Если Венсан останавливался, чтоб передохнуть, я кричала, что мы опоздаем, пропустим последний поезд и, уж конечно, не успеем в метро, где все переходы будут закрыты… Однако нам пришлось ждать больше часа на вокзале. Как не терпелось мне поскорее вернуться домой! И очень хотелось спать. Майские ночи были теплыми, и меня клонило ко сну. Я спросила Венсана, о чем они говорили с командиром в хижине и что вообще делали эти люди в лесу. И тогда Венсан рассказал мне, что это была гражданская служба… Но я недоумевала, почему же этот человек так боялся доносчиков, и Венсан объяснил, что он имел в виду англичан, которые шныряют повсюду. И я поверила ему… Я чувствовала себя виноватой — ведь эту поездку в деревню, откуда мы вернулись не солоно хлебавши и даже потеряли рюкзаки, придумала я. И потом именно мне пришла в голову мысль отправиться в лес. Венсан, который и так постоянно сидел без денег, истратил последние франки. И все это впустую… Я больше ни на чем не настаивала.
Уже стемнело, когда мы сели в поезд, и я заснула на плече у Венсана. Внезапно поезд остановился в поле, и вот тут-то Венсан протянул мне бутерброд. Сам он есть не стал, сказал, что не хочет. Но я-то думаю, что он оставил свой бутерброд для матери. А потом мы стали курить — курили до одурения, пока не кончились сигареты. Я никогда не напоминала Венсану об этом сумасшедшем дне, старалась не говорить об этом воскресенье в деревне. А Париж в ту весну был так великолепен, так удивительно хорош, словно хотел одарить нас за все наши невзгоды. На этот раз весна была еще прекраснее, чем обычно, особенно ее начало…
Через месяц Венсана арестовали… В середине июня… Когда мы выходили из концертного зала. И я наконец все поняла — увы, слишком поздно.
Незадолго до этого он сказал мне просто так, без всякой причины, что, если его арестуют на улице — пусть в этот момент мы даже будем разговаривать, — я должна сделать вид, что не знаю его. «Но почему тебя вдруг арестуют?» — «Да так… Мало ли что может случиться. Какой-нибудь немец возьмет да и накинется на меня». — «Но почему, почему именно на тебя?..» — «Меня могут схватить точно так же, как любого другого…» Но я продолжала доказывать, что для ареста нужна по крайней мере какая-нибудь причина, они же не будут хватать всех подряд. Он ответил: «А ты все-таки представь, ну представь себе» — и настойчиво, даже с каким-то ожесточением добавил: «Ведь бывают же ошибки…» — «Ну если только ошибка… тогда я выступлю в качестве свидетельницы. Скажу, что это ошибка». Но он напомнил, что у меня нет документов. И, подражая бургиньонскому акценту нотариуса, у которого мы пытались получить свидетельство о рождении, он произнес: «А кто мне докажет, что вы не еврейка?» Это было так забавно, что я расхохоталась. Если бы я тогда знала, что очень скоро потеряю его навсегда…
Мы с Венсаном как раз выходили из зала «Плейель», счастливые и спокойные. Мы не спешили — у нас было достаточно времени, чтобы успеть на пересадку на станции Шатле. Они вовсе не накинулись на него. Они даже ничего не сказали ему. И Венсану не пришлось защищаться. Просто они подошли к нему с двух сторон, и Венсан пошел с ними, даже ни разу не оглянувшись. Я видела, как он переходил улицу, и эти двое по-прежнему шли рядом. У меня даже не возникло мысли об ошибке, и я не пыталась бежать за ним. Осталась стоять на месте и смотрела, как он уходит.
