Я сразу почувствовала себя несчастной, беспомощной и очень одинокой. Потому что, пока рядом был Венсан, я забыла об этой собачьей жизни и даже стала воспринимать ее как вполне нормальную. А теперь все рухнуло. У меня пропал интерес к чему бы то ни было: и к занятиям, и к ярким краскам весны. А ведь надо было как-то жить дальше. Утром я с трудом заставляла себя встать с постели. У меня не было сил для того, чтобы делать что-либо. Даже ходить на лекции я была не в состоянии. Как будто до этого момента всю ответственность за меня нес Венсан, и это помогало мне держаться. А утренние зори над Парижем были такими прекрасными, такими свежими!.. Только для меня Париж утратил прежнее очарование. Уже никогда не будет счастливых мгновении на скамейке в Люксембургском саду, когда мы сидели вдвоем с Венсаном, такие юные и неискушенные. Как хороши были эти мгновения! Мы болтали о каких-то пустяках, обо всем, что приходило в голову. «Ну, до завтра…» Ни один из нас не был уверен, что мы действительно увидимся завтра. И потому каждый день воспринимался как подлинное чудо. Какое счастье быть всегда вместе, всегда рядом — на лекциях, на улице, в кафе. Венсан рассказал мне о своем отце, находившемся в плену, а я — о своей жизни в Алжире, о том, как пробуждалась по утрам дома, о том, какое жаркое у нас солнце. А когда мы расставались, он задерживал на мгновение свою руку на моем плече, как бы желая подбодрить меня, — такая уж у него была привычка… Как просто умел он говорить со мной о чем угодно, глядя на меня своими спокойными, как вода, глазами…
«Дождь начинается, — сказал Матье. — Может быть, зайдем чего-нибудь выпить?.. Ну, скажем, сюда…»
На верху лестницы, ведущей в «Техасский клуб», он обернулся. Вот сейчас он что-то скажет, она чувствует это, она ждет. Но он молчит. Он так ничего и не сказал ей. Они вошли. Густой табачный дым. Несколько облокотившихся о стойку бара посетителей повернулись и посмотрели на них — таким взглядом, любопытным и вместе с тем пренебрежительным, завсегдатаи клуба обычно встречают случайных посетителей или провинциалов. Оркестр заиграл «I meet you»[17]. Возможно ли, что это и есть тот самый кабачок?.. Как же он назывался тогда?.. Именно сюда приходили они танцевать каждый вечер. Как раз здесь они и открыли для себя «свинг» вместе с Клодом, Мэгги, Джеффом, Мадлен, Обером, Пьером, Юдит… Кто же еще?.. Ах да, конечно, Андре…
Андре… Как тщательно подготовился он к смерти. Аккуратно заклеил лентой окна и двери, по углам еще раз проклеил наискосок — для верности. Не оставил ни единой щелочки. Ювелирная работа. Потом выключил электричество и открыл газ. Когда мы вошли, он лежал, сложив руки на груди, и зеленоватая пена виднелась в уголках рта; тяжелые веки навсегда скрыли его черный далекий снисходительный взгляд — он словно смотрел на нас уже из иного мира, ведь мы, вечно возбужденные, вечно стремившиеся куда-то, жаждущие новых впечатлений, вызывали у него не только удивление, но, пожалуй, и разочарование. Ни письма, ни слова прощания. Ушел незаметно, безмолвно. Вот такой же была и его живопись. И вся его жизнь. Мы были очень молоды, когда смерть отняла у нас друга, это случилось с нами впервые, и, словно заключив негласный договор, мы никогда больше не говорили об Андре. Как потом мы избегали упоминать имя Джеффа, который, кстати, был твоим лучшим другом, Матье. Вы вместе воевали под Бир-Хакеймом. Теперь-то мы знали бы, что ответить на его страстные призывы… Но, увы, слишком поздно! Целыми ночами сидели мы с тобой у его изголовья, почти не смея дышать, — вначале в его комнате, потом в больнице. Бир-Хакейм, героические подвиги… Джефф стал пленником легенды, и теперь его обуревали страсти, разобраться в которых у нас не было ни времени, ни желания. Вернувшись к мирной жизни, он почувствовал себя лишним, не сумел к ней приспособиться. Так же как не мог он привыкнуть к гражданской одежде. Но почему же он не поехал в Индокитай, почему не остался на сверхсрочную… Он все смотрел на свои руки, бесполезные, ненужные… Бежать с автоматом в руках, стрелять — только это он и умел… По ночам его мучили кошмары: «Стрелять! Стрелять!..» Видимо, теперь мы смогли бы лучше понять его. «Поймите же меня», — повторял он всю ночь. Навязчивая идея… Теперь, мне кажется, я знаю наконец, что он хотел сказать. Дело было не только в том, что мы не понимали его.
